– Стой, негодяйка! – кричал он, словно гоняться за гигантскими курами было ему не впервой.
А затем, видя, что не успеет перехватить воровку, изо всей мочи запустил в нее молотком – и тот, описав изящную кривую в каком-нибудь футе от головы Скелмерсдейла-младшего, угодил в стеклянную стенку теплицы.
Дзинь, трах! Новенькая теплица! Так любовно и так недавно отстроенная женой священника!
Звон разбитого стекла напугал курицу – тут бы всякий напугался, – и она уронила свою добычу в куст португальского лавра. Младенца вскоре оттуда извлекли, встрепанного, но целого и невредимого, пострадала только его одежка. Она оказалась не столь прочной, как ее хозяин.
Курица подскочила, захлопала крыльями – и очутилась на крыше Фалчеровой конюшни, но неплотно лежавшая в этом месте черепица не выдержала, и беглянка, так сказать, с неба свалилась в закуток, где в тихом уединении пребывал мистер Бампс, паралитик; сейчас уже неопровержимо доказано, что в эту критическую минуту своей жизни мистер Бампс впервые без чьей-либо помощи вскочил, пересек сад, – и только когда он захлопнул за собой дверь и задвинул засов, к нему разом вернулись христианское смирение и беспомощность опекаемого женою инвалида…
Остальным курам преградили дорогу другие игроки в крокет, и они кинулись через огород священника во двор к доктору; туда же явилась и пятая их товарка, горестно кудахтая после неудачной попытки прогуляться по рамам с парниковыми огурцами мистера Уизерспуна.
Куры постояли немного, копаясь в земле и раздумчиво кудахтая, потом одна долго и упорно клевала и долбила клювом улей, стараясь добраться до докторовых пчел, а затем все пять, неуклюже переваливаясь, подскакивая, топорща перья и то ускоряя, то замедляя шаг, двинулись полями к Аршоту, и больше их в Хиклибрау не видели.
Неподалеку от Аршота они набрели на подходящую для себя еду – огромное поле брюквы – и принялись жадно клевать. Но скоро они стали жертвами своей славы.
Поразительное вторжение в жизнь человеческую птиц-великанов пробудило в людях буйную, неодолимую жажду вопить, бегать и швырять чем попало, – и очень быстро все мужское население Хиклибрау и даже несколько особ женского пола, вооружась самыми разнообразными предметами, которыми можно размахивать, колотить или кидать в цель, устроили облаву на гигантских кур. Их загнали в Аршот, где как раз было в разгаре гулянье, и жители Аршота встретили их как достойное завершение праздника. Кур преследовали до Финдон Биче, тут кто-то начал в них стрелять из мелкокалиберного ружья.
Но, конечно, в птицу такого размера можно сколько угодно палить дробью – она ничего и не почувствует. Где-то близ
Семи дубов куры бросились врассыпную, и одну из них чуть погодя видели у Тонбриджа. С громким кудахтаньем она суматошливо бежала по берегу, все время держась немного впереди быстроходного катера и несказанно изумляя пассажиров.
В тот же день около половины шестого двух из этих кур ловко поймал владелец тонбриджского цирка: разбросав по полу куски хлеба и пирога, он заманил их в клетку, которая пустовала после смерти овдовевшей верблюдицы…
Когда злосчастный Скилетт сошел в тот вечер с поезда на станции Аршот, уже смеркалось. Поезд опоздал –
правда, ненамного, – и мистер Скилетт поставил это на вид начальнику станции. Быть может, ему почудилось, что начальник станции как-то особенно на него посмотрел, и, помедлив секунду в нерешимости, Скилетт прикрыл рот ладонью и вполголоса осведомился, не случилось ли «чего-нибудь этакого».
– Какого еще «этакого»? – переспросил начальник станции, голос у него был громкий и резкий.
– Ну, может, ошы или еще что…
– Тут было не до «ош», – сказал начальник станции. –
Нам и с вашими окаянными курами хлопот хватало.
И он обрушил на Скилетта рассказ о похождениях его цыплят, точно град камней в окно политического противника.
– А как мишшиш Шкилетт, не шлыхали? – все же спросил Скилетт, оглушенный этими новостями и нелестными комментариями.
– Еще чего! – отрезал начальник станции, ясно показывая, что судьба этой дамы его ничуть не занимает.
– Надо мне узнать, как и что, – сказал Скилетт и поспешно ретировался, а вдогонку ему летели не слишком лестные замечания о дураках, которые перекармливают кур и обязаны за это ответить…
Когда Скилетт проходил через Аршот, его окликнул работник из Хэнки и спросил, уж не ищет ли он своих кур.
– А как там мишшиш Шкилетт, не шлыхали? – снова осведомился незадачливый супруг.
Собеседник выразился в том смысле, что его куда больше интересуют куры, но подлинные слова его повторять не стоит.
Было уже совсем темно, во всяком случае, настолько, насколько может быть темно в Англии в безоблачную июньскую ночь, когда мистер Скилетт заглянул в дверь кабачка «Веселые возчики» (вернее, заглянула одна только его голова).
– Эй, друзья! – сказала голова. – Не шлыхали, что там за шказки рашшказывают про моих кур?
– Как не слыхать! – отозвался мистер Фалчер. – Одна сказка проломила крышу моего сарая, а другая вдребезги расколотила парники… то бить, как их… оранживеи у жены священника…
Тут Скилетт вылез из-за двери.
– Мне бы подкрепитьшя, – сказал он. – Горячего бы джину ш водой в шамый раз.
И тогда все наперебой стали ему рассказывать, что натворили его цыплята, а он слушал и только повторял:
– Боже милоштивый!
Потом, улучив минуту, когда все умолкли, спросил:
– А как там мишшиш Шкилетт, вы не шлыхали?
– Не слыхали, – сказал мистер Уизерспун. – Не до нее нам тут было. Да и не до вас тоже.
– А вы разве нынче дома не были? – спросил Фалчер, поднимая голову от пивной кружки.
– Если какая-нибудь из этих подлых кур ее клюнула разок-другой…
Мистер Уизерспун не договорил, он предоставил слушателям вообразить себе ужасную картину.
В эту минуту все охотно пошли бы со Скилеттом поглядеть, не случилось ли и впрямь чего-нибудь с его супругой, – это ли не развлечение на закуску, достойное столь богатого событиями дня! Неожиданности следуют одна за другой, было бы жаль что-нибудь упустить…
Но тут Скилетт (он в это время, устремив один глаз на буфет, а другой в вечность, тянул у стойки свой джин) сам же расхолодил компанию.
– Надо думать, эти большие ошы нынче никого не тревожили? – спросил он с нарочитой небрежностью.
– Нам было не до них, мы с вашими курами возились, –
отозвался Фалчер.
– Надо думать, они уже куда-нибудь улетели, – сказал
Скилетт.
– Кто, куры?
– Да нет, я больше про ош, – пояснил Скилетт.
А затем, тщательно выбирая слова и делая чуть ли не на каждом многозначительное ударение, он спросил с напускной небрежностью, которая заставила бы насторожиться и грудного младенца:
– Надо думать, про других каких-нибудь больших животных у наш ничего не шлыхать, а? Про шобак, или, шкажем, кошек, или вроде того? Раз уж появляютшя такие большущие куры и ошы…
И он захохотал: мол, сами понимаете, это я так болтаю, для потехи.
Но почтенные жители Хиклибрау разом помрачнели.
Фалчер первым высказал вслух общую мысль:
– Ежели кошка да под стать этим курам…
– Н-да-а, – сказал и Уизерспун. – Этакая кошка…
– Это уж будет не кошка, а тигр, – сказал Фалчер.
– А то и побольше… – сказал Уизерспун.
И вот наконец Скилетт зашагал одинокой полевой тропинкой, что вела от Хиклибрау в гору, а потом ныряла в осененную хмурыми соснами ложбину, где в безмолвии и мраке мертвой хваткой сдавили опытную ферму Бенсингтона плети гигантской настурции… Но шагал он в одиночестве.
Его проводили до подножия холма – на большее сочувствия и любопытства не хватило, – видели, как он поднялся на вершину, как мелькнул его четкий силуэт на бледно-золотом фоне согретых закатом небес и снова канул в сумрак, откуда, казалось, ему уже нет возврата. Он ушел в неизвестность. И по сей день никто не знает, что случилось с ним после того, как он скрылся за холмом.
