При мысли о паутине, обо всех опасностях, через которые он прошел, и о том, каким образом он сегодня спасся, этот человек нащупал на шее маленькую ладанку и на миг с глубокой благодарностью сжал ее в ладони. Одновременно он бросил взгляд вниз, в долину.

– Мною двигала страсть, – сказал он. – Теперь она получила воздаяние. И они, без сомнения, тоже…

И вдруг, далеко-далеко за лесистыми склонами по ту сторону долины, в ясной закатной дали он увидел тонкую струйку дыма.

Благостно-смиренное выражение на его лице тотчас сменилось гневом. Дым? Он развернул лошадь – и заколебался. И тут легкое дуновение с шелестом пробежало по окрестной траве. Поодаль, на камышах, колыхнулось изодранное серое полотно. Он посмотрел на паутину, потом перевел взгляд на дым.

– Может, это и не они, – наконец произнес он.

Но он знал, что это неправда.

Еще немного понаблюдав за дымом, он оседлал белую лошадь.

Ему пришлось прокладывать путь между просевшими скоплениями паутины. Почему-то земля была усеяна множеством мертвых пауков, а те, что уцелели, преступно пожирали своих собратьев. Заслышав топот копыт, они врассыпную кидались наутек.

Их время прошло. Без помощи ветра, способного перенести их по воздуху, или готовых саванов эти твари, при всем своем яде, не представляли для него никакой опасности. Время от времени он хлестал ремнем тех, которые, как ему казалось, подбегали чересчур близко. А один раз, заприметив целую стайку, что пересекала открытое место, хотел было спешиться и растоптать их сапогами, но удержался от искушения. Вновь и вновь он оборачивался и смотрел на дым.

– Пауки, – то и дело бормотал он. – Пауки! Что ж… в следующий раз мне придется сплести паутину.

1903

Правда о Пайкрафте

Он сидит в каких-нибудь десяти шагах от меня. Стоит мне только повернуть голову, и я вижу его. И когда наши взгляды сталкиваются – а это случается постоянно, – в его взгляде…

Это мольба, да еще с оттенком подозрительности.

Черт бы побрал эту подозрительность! Если б я хотел порассказать о нем, я б уж давным-давно это сделал. Но ведь я молчу, молчу – так пусть бы и жил себе с легким сердцем. Как будто может быть что-нибудь легкое в такой туше! Нет, кто поверит мне, вздумай я рассказать?

Бедняга Пайкрафт! Огромная, нескладная, живая масса жира. Самый толстый клубмен во всем Лондоне.

Он сидит за одним из клубных столиков в глубокой нише у камина и что-то уплетает. Что именно? Я осторожно оглядываюсь и ловлю его в тот миг, как он проворно приканчивает горячий пирожок с маслом, а сам впился в меня взглядом.

Да, черт его побери, буквально впился в меня взглядом!

Ну, Пайкрафт, с меня достаточно. Раз ты такой жалкий трус, раз ты ведешь себя, словно не полагаешься на мою порядочность, – получай! Прямо под взглядом твоих заплывших глаз я пишу все напрямик – всю чистую правду о Пайкрафте. О человеке, которому я помог, которого я прикрывал и который отплатил мне тем, что сделал для меня несносным пребывание в клубе – буквально несносным. И все из-за этой своей слезливой мольбы, из-за вечного немого призыва: «Не выдавай!»

И затем, почему он вечно ест?

Да, я пишу правду, всю правду и ничего, кроме правды.

Итак, о Пайкрафте… Я познакомился с ним в этой самой комнате. Я сидел совершенно один, втайне мечтая иметь побольше знакомых в клубе. И вдруг подходит он, этакая перекатывающаяся масса жира, плюхнулся в кресло возле меня, долго возился в нем, усаживаясь, потом так же долго возился со спичками, зажег наконец сигару и тогда только обратился ко мне. Я уж не помню, с чего он начал, кажется, что-то о спичках, которые никак не зажигаются, а сам все подзывал одного за другим проходивших мимо лакеев и им тоже толковал об этих спичках тонким, пискливым голосом. Но именно так завязалось наше знакомство.

Он болтал о всякой всячине и наконец перешел к спорту. А отсюда – к моему сложению и цвету лица.

– Вы, должно быть, хорошо играете в крикет, – заключил он.

Не спорю, я действительно худощав, меня, пожалуй, можно даже назвать тощим, и верно, что цвет кожи у меня темноватый, но, однако… Нет, я не стыжусь своей прабабушки – родом из Индии, но все-таки мне не нравится, когда первый встречный напоминает мне о ней намеками на мою внешность. Так что я с самого начала невзлюбил Пайкрафта.

Но он завел речь обо мне только для того, чтобы тут же перейти к собственной особе.

– Я уверен, – сказал он, – что вы не больше моего занимаетесь гимнастикой и, по всей вероятности, едите не меньше. – (Как все толстяки, он воображал, что ничего не ест.) – И тем не менее, – он кисло улыбнулся, – мы очень несходны.

И тут он пустился бесконечно разглагольствовать о своем ожирении: что он предпринимает против своего ожирения, что собирается предпринять против своего ожирения, что ему советовали предпринять против ожирения и что, как он слышал, предпринимают другие, страдающие таким же ожирением, как и он.

– A priori^[151] считается, – сказал он, – что проблема питания может быть разрешена диетой, а проблема усвоения – медикаментами.

Это было угнетающе. Его болтовня душила меня. Мне стало казаться, что я сам распухаю, слушая его.

Изредка такое можно выдержать, но наступил момент, когда моей выдержке пришел конец. Пайкрафт совершенно завладел мною. Я уже не мог войти в клуб без того, чтоб он тут же не устремился ко мне. А иногда он даже усаживался и пыхтел возле меня, пока я завтракал. Мне казалось порой, что он положительно цепляется за меня. Он был надоедлив, прилипчив, но уже не настолько туп, чтоб ограничиться только моим обществом; нет, с самого начала я заметил нечто в его поведении – ну, словно он догадывался, что я мог бы… словно видел во мне слабую, единственную надежду на спасение, какой не видел ни в ком другом.

– Я готов отдать все на свете, только бы сбавить в весе, – начинал он обычно, – все на свете. – Он таращил на меня глаза из-за своих обширных щек и отдувался.

Бедняга Пайкрафт! Он только что позвонил лакею – несомненно, чтоб заказать вторую порцию пирожков.

И вот в один прекрасный день он открыл свои карты.

– Наша фармакопея^[152], – сказал он, – наша западная фармакопея – отнюдь не последнее слово медицины. Вот на Востоке, мне говорили…

Он оборвал фразу и выпучил глаза. Мне почудилось, будто я стою перед аквариумом.

И вдруг я разозлился на него.

– Послушайте-ка, – сказал я. – Кто разболтал вам о рецептах моей прабабушки?

– Видите ли… – попробовал он уклониться.

– Вот уже целую неделю, всякий раз, как мы встречаемся – а мы встречаемся довольно-таки часто, – вы не перестаете весьма прозрачно намекать на мою маленькую семейную тайну.

– Ну, – сказал он, – раз уж дело пошло начистоту – да, признаюсь. Мне сообщил это…

– Паттисон?

– Не совсем, – промямлил он. И я понял, что он лжет. – To есть… да.

– Паттисон, – заявил я, – принял это средство на свой страх и риск.

Он сложил губы сердечком и поклонился.

– Рецепты моей прабабушки, – продолжал я, – весьма своеобразны. Мой отец почти взял с меня слово…

– Но он не сделал этого?

– Нет. Но он предупредил меня. Однажды он сам попробовал одно снадобье…

– Ах… Но как вы полагаете… А что, если… что, если среди этих рецептов есть…

– Это очень странные документы, – настаивал я. – Даже самый их запах… Нет, это невозможно!

Но, раз отважившись на такой шаг, Пайкрафт твердо решил добиться своего. Я всегда избегал подвергать его терпение излишнему испытанию. Чего доброго, накинется вдруг и просто раздавит. Признаюсь, я проявил слабость. Но он сам вынудил меня к тому, чтобы я наконец произнес: «Ну что ж, рискните!» История с Паттисоном, о которой я упомянул, была совершенно в другом роде. В чем она заключалась – к настоящему рассказу отношения не имеет, но, во всяком случае, я знал, что тот рецепт, который я дал ему тогда, был вполне безвреден. Об остальных я не был так осведомлен и в общем был весьма склонен сомневаться в их безопасности.