Пламя свечи ярко озарило холл, какой-то тяжелый предмет ударился о стойку для зонтиков, и на лестнице раздались шаги. Мистер Ледбеттер тотчас понял, что путь к отступлению отрезан. Он замер в жалкой позе кающегося грешника.

– Силы небесные! Какого же дурака я свалял! – прошептал он и опрометью кинулся через темную площадку в пустую спальню, которую только что покинул. Там он остановился и прислушался, весь дрожа. Шаги доносились уже с площадки второго этажа.

Скорее всего, он сейчас как раз в спальне этого полуночника, с ужасом подумал мистер Ледбеттер. Нельзя терять ни секунды! Он пригнулся возле кровати, возблагодарил небеса за широкий подзор, не мешкая прополз под его защиту и затаился там на четвереньках. Сквозь тонкую ткань замелькал свет приближавшейся свечи, вокруг хаотично заплясали тени – и замерли, когда свечу водворили на место.

– Боже мой, ну и денек! – произнес вошедший, шумно пыхтя, и, похоже, водрузил что-то увесистое на стол – судя по ножкам, письменный. Потом, невидимый, он подошел к двери и запер ее, тщательно проверил задвижки на окнах, опустил шторы и, вернувшись, очень грузно уселся на кровать.

– Ну и денек! – повторил он. – Боже! – И снова принялся пыхтеть. Мистеру Ледбеттеру показалось, что вошедший утирает платком вспотевшее лицо.

На незнакомце были прочные, добротные сапоги; тень от его ног, падавшая на подзор, наводила на мысль, что их обладатель чрезвычайно тучен. Немного погодя он снял с себя часть верхней одежды (как предположил мистер Ледбеттер, пиджак и жилет) и бросил ее на спинку кровати, после чего задышал менее шумно, словно остывая от недавнего разгорячения. Временами он что-то бормотал себе под нос, а один раз тихо рассмеялся. Мистер Ледбеттер тоже бормотал про себя, но ему было не до смеха. «Ситуации глупее нельзя придумать, – констатировал он. – Что же, черт побери, мне теперь делать?»

Он мало что мог видеть из-под кровати. Хотя ткань подзора и пропускала некоторое количество света, разглядеть что-либо через нее не представлялось возможным. Если не считать резко очерченных ног, тени на этом пологе были загадочны и сливались с витиеватым узором на ситце. Из-под края подзора мистер Ледбеттер смог различить полоску ковра и, осторожно пригнувшись и скосив глаза, обнаружил, что ковер этот тянется по всей ширине пола, доступной его взору. Ковер был роскошный, комната просторная и, судя по колесикам и завиткам на ножках мебели, превосходно обставленная.

Меж тем мистер Ледбеттер растерянно гадал, что ему предпринять. Единственным возможным выходом для него было дождаться, пока этот человек ляжет спать, и потом, когда он уснет, подползти к двери, отпереть ее и стремглав ринуться к балкону. Сумеет ли он спрыгнуть оттуда? Велик риск разбиться. Поняв, сколь мало у него шансов спастись, мистер Ледбеттер пришел в отчаяние. Он уже готов был высунуться наружу рядом с ногами этого джентльмена и, если понадобится, кашлянуть, чтобы привлечь его внимание, а затем с улыбкой извиниться и объяснить свое злополучное вторжение в нескольких толково подобранных словах. Вот только подобрать их оказалось непросто. «Мое появление здесь, сэр, несомненно, выглядит странно» и «Надеюсь, сэр, мое несколько двусмысленное появление из-под ваших ног» – вот и все, что ему пришло в голову.

Тут он задумался о возможных печальных последствиях. А если ему не поверят – что тогда? Неужто его безупречная репутация ничего не стоит? Бесспорно, с формальной точки зрения он был грабителем. Следуя этому ходу мысли, он взялся сочинять внятную защитную речь про «чисто формальное преступление», которое он совершил, – последнее слово подсудимого, – но в этот момент тучный джентльмен встал и начал расхаживать по комнате. Он открывал и закрывал ящики, и у мистера Ледбеттера мелькнула робкая надежда, что незнакомец раздевается. Но нет! Джентльмен уселся за письменный стол и принялся что-то выводить пером по бумаге, а затем рвать написанное. Вскоре мистер Ледбеттер почуял запах горящей бумаги верже^[147], смешанный с ароматом сигары.

«Положение, в котором я находился, – рассказывал мне позднее мистер Ледбеттер, – было неудобным в самых разных отношениях. Поперечная перекладина кровати изрядно давила мне на голову, и я держал на руках непропорционально большую часть собственного веса. Через какое-то время я почувствовал, как у меня, что называется, одеревенела шея. От шероховатого ковра быстро закололо в руках. Колени под туго натянутыми брюками тоже заныли. В ту пору я носил воротнички повыше, чем теперь, – в два с половиной дюйма – и, сидя под кроватью, впервые заметил, что край воротника слегка натирает мне подбородок. Но хуже всего было то, что у меня зачесалось лицо, а избавиться от зуда я мог только посредством отчаянных гримас, – ибо, попытавшись поднять руку, я был напуган шуршанием рукава. Потом мне пришлось отказаться и от мимических движений, поскольку я обнаружил – к счастью, вовремя, – что из-за них мои очки сползли к кончику носа. Если бы они свалились, это, несомненно, выдало бы мое присутствие, но покамест им удавалось кое-как удерживаться – пусть косо и в неустойчивом равновесии. Вдобавок я подхватил небольшой насморк, и меня поминутно одолевало желание то чихнуть, то шмыгнуть носом. Словом, физические страдания вскоре вконец меня доконали – не говоря уже о крайней опасности той ситуации, в которой я очутился. И притом я не мог позволить себе даже пошевелиться».

Потянулись нескончаемые минуты, затем раздалось какое-то позвякивание. Мало-помалу оно стало ритмичным: звяк-звяк-звяк – и так двадцать пять раз; за ним послышались стук по столу и невнятный возглас обладателя толстых ног. Мистеру Ледбеттеру пришло на ум, что это звякало золото. Звяканье возобновилось, и моего друга охватило недоверчивое и все возраставшее любопытство. Если его догадка была верна, этот необыкновенный человек пересчитывал уже не первую сотню фунтов. Наконец мистер Ледбеттер не удержался и, крайне осторожно согнув руки, припал головой к самому полу, в надежде увидеть что-нибудь из-под края подзора. Он шевельнул ногами, пол слегка скрипнул. Звяканье тотчас прекратилось. Мистер Ледбеттер замер. Через некоторое время звуки донеслись снова. Потом они смолкли, и наступила тишина – только сердце мистера Ледбеттера, как казалось ему самому, стучало барабанным боем.

Ничто не нарушало безмолвия. Голова мистера Ледбеттера теперь покоилась на полу, и он мог видеть толстые ноги вплоть до голени. Они не двигались – человек поджал их, упершись носками сапог в пол. В спальне было тихо, необычайно тихо. Мистера Ледбеттера посетила безумная надежда, что с незнакомцем случился обморок или он внезапно умер, уронив голову на письменный стол…

Ничто не нарушало безмолвия. Что же произошло? Желание высунуться наружу сделалось непреодолимым. С превеликими предосторожностями мистер Ледбеттер протянул вперед руку и стал приподнимать подзор указательным пальцем выше уровня глаз. Вокруг по-прежнему царила тишина. Теперь он видел колени незнакомца, заднюю сторону письменного стола… и дуло тяжелого револьвера над столом, нацеленное прямо ему в голову.

– А ну-ка вылезай оттуда, негодяй! – спокойно и сосредоточенно произнес голос тучного джентльмена. – Вылезай! Сюда, живо! И без фокусов – вылазь немедленно!

Мистер Ледбеттер вылез, возможно, немного неохотно, но без фокусов и немедленно, как ему приказали.

– На колени, – скомандовал тучный джентльмен, – и руки вверх.

Подзор за спиной мистера Ледбеттера вновь упал, он выпрямился и поднял руки.

– Одет как священник, – сказал тучный джентльмен. – Будь я проклят, если ошибаюсь! И коротышка к тому же! Ты, негодяй! Какого черта ты заявился сюда? И какого черта залез под мою кровать?

Он, похоже, не ждал ответов и продолжил сыпать оскорбительными замечаниями по поводу внешности мистера Ледбеттера. Сам он тоже оказался не слишком высок, но выглядел куда сильнее мистера Ледбеттера; как и следовало ожидать по виду его ног, он был тучен, с довольно тонкими и мелкими чертами широкого бледного лица, которое завершалось двойным, если не тройным подбородком. Голос у него был несколько сиплый.