– Дело обстоит удовлетворительно, – заговорил он дрожащим от волнения голосом, – вполне, вполне удовлетворительно. В этот знаменательный вечер вы должны отужинать со мной и отпраздновать ваше… вступление в свои права. – Тут старик закашлялся. – И долго ждать вам не придется, – добавил он, вытирая губы платком и крепко сжимая мою кисть своей длинной сухопарой рукой. – Определенно, долго ждать не придется.

Мы вышли на улицу и подозвали кеб. Я как сейчас помню каждый эпизод того вечера: стремительное, легкое движение экипажа, живой контраст света газовых и масляных ламп и электрических огней, толпы людей на улицах, ресторан на Риджент-стрит, в который мы приехали, и великолепный ужин, что нас там ждал. Поначалу я смущался от взглядов, которые хорошо одетый официант бросал на мой непритязательный костюм, и не знал, куда деть косточки от маслин, но затем шампанское разгорячило мне кровь и я обрел былую уверенность. Старик сперва заговорил о себе. Кто он такой, я узнал еще в кебе: моим новым знакомым оказался Эгберт Элвешем, знаменитый философ, имя которого мне было известно со школьной поры. Казалось невероятным, что тот, чей ум оказал на меня мощное влияние в столь ранние годы, человек, олицетворявший сам дух мысли, обернулся вдруг простоватым дряхлым старичком. Полагаю, всякий молодой человек, неожиданно очутившийся в обществе известных персон, ощущает некоторое разочарование – сродни тому, что испытывал я в тот вечер. Старик тем временем заговорил о будущем, которое, по его словам, ожидало меня вскоре, когда пересохнет слабый ручеек его жизни, о домах, литературной собственности и денежных вложениях; я и не подозревал, что философ может быть так богат. Он наблюдал за тем, как я ем и пью, и в глазах его украдкой мелькала зависть.

– Как сильно в вас желание жить! – воскликнул он и затем со вздохом (мне показалось, то был вздох облегчения) добавил: – Что ж, ждать вам осталось недолго.

– Да, – ответил я, чувствуя, как кружится голова от шампанского, – пожалуй, у меня есть будущее, и весьма славное будущее – благодаря вам. Я буду иметь честь носить вашу фамилию. Но у вас есть прошлое – прошлое, которое стоит всего моего будущего.

Он покачал головой и улыбнулся – как мне почудилось, с полупечальной признательностью за мое льстивое восхищение.

– Будущее, – сказал он. – А скажите по правде, променяли бы вы его на мое прошлое?

Официант подошел к нам с ликерами.

– Пожалуй, вы не откажетесь принять мою фамилию, мое положение, но неужели вы согласились бы – по своей воле – принять и мои годы? – продолжал старик.

– Вместе с вашими успехами, – учтиво ответил я.

Он опять улыбнулся.

– Два кюммеля^[123], – обратился он к официанту и сосредоточился на бумажном пакетике, который ранее извлек из кармана, а затем произнес: – Этот час после ужина – время, предназначенное для пустяков. Вот вам образчик моей философии – один из тех, что остались неопубликованными.

Дрожащими желтыми пальцами он развернул пакетик: внутри было немного розоватого порошка.

– Здесь… – сказал он. – Хотя нет, вы сами должны догадаться, что это. Но киньте всего лишь щепотку этого порошка в кюммель – и он превратится в райский напиток.

Наши взгляды встретились, и я увидел нечто загадочное в глубине его больших серых глаз.

Меня несколько покоробило, что этот великий ученый уделяет такое внимание добавкам к ликерам. Но я сделал вид, что очень заинтересован его слабостью, поскольку выпил уже изрядно, чтобы опуститься до столь грубой лести.

Он разделил порошок поровну между нашими стаканами и, внезапно поднявшись с удивительным, необычным достоинством в движениях, протянул мне руку. Я сделал ответный жест, и мы чокнулись.

– За скорое обретение наследства, – сказал он и поднес стакан к губам.

– Нет-нет, – поспешно ответил я. – Только не за это.

Он остановился, держа стакан у подбородка, и пристально посмотрел мне прямо в глаза.

– За долгую жизнь, – произнес я.

Старик помедлил, как будто колеблясь.

– За долгую жизнь! – сказал он с внезапным взрывом смеха, и, глядя друг на друга, мы осушили стаканы.

Он неотрывно смотрел мне в глаза, и, по мере того как я пил, мной завладевало какое-то необычайно сильное чувство. С первого же глотка в голове у меня началась дикая суматоха – мне чудилось, я ощущаю почти физическое колыхание в своем черепе, а в ушах моих поднялся неистовый гул. Я не чувствовал вкуса ароматного напитка, окатившего мою глотку, – я видел только серые глаза старика, глаза, взгляд которых цепко впился в мои. Поглощение ликера, умственное смятение, шум и сумятица в голове, казалось, длились бесконечно долго. По краю сознания скользили, тут же исчезая, причудливые смутные тени полузабытых событий. Наконец старик рассеял эти чары. Громко выдохнув, он опустил свой стакан и поинтересовался:

– Ну как?

– Восхитительно, – ответил я, хотя и не почувствовал вкуса ликера.

Голова у меня кружилась, и я сел. В мыслях моих царил хаос. Потом сознание прояснилось, и я начал воспринимать окружающее в мельчайших подробностях, словно видел все в вогнутом зеркале. Поведение моего спутника как будто изменилось, стало нервным и торопливым. Он вынул часы и, морщась, взглянул на них.

– Семь минут двенадцатого! А я сегодня вечером должен… семь… двадцать пять… вокзал Ватерлоо! Мне нужно уйти немедля.

Старик потребовал счет и принялся с видимым усилием надевать пальто. Ему на помощь пришли официанты. Спустя минуту он уже сидел в кебе, а я прощался с ним, стоя возле экипажа и все еще испытывая странное ощущение детальной ясности, точно я… как бы это сказать… не только смотрел, но и чувствовал сквозь перевернутый бинокль.

– Этот напиток… – начал мистер Элвешем, приложив руку ко лбу. – Мне не следовало предлагать его вам. Завтра у вас будет раскалываться голова. Погодите секунду. Вот. – И он протянул мне плоский конвертик наподобие тех, в которых продают слабительное. – Растворите это в воде и выпейте перед сном. Тот порошок был наркотиком. Но помните: выпить это надо не раньше, чем вы отправитесь спать. От этого ваш ум прояснится. Вот и все. Еще раз вашу руку… Преемник!

Я пожал его дрожавшую кисть.

– До свидания, – произнес старик, и по его поникшим векам я понял, что и он несколько сомлел от своего мутящего разум напитка.

Внезапно встрепенувшись, он вспомнил еще о чем-то, порылся в нагрудном кармане и извлек оттуда другой пакет, на сей раз цилиндрической формы, размерами и контурами напоминавший бритвенный станок.

– Вот, – сказал он. – Чуть не забыл. Не вскрывайте его, покуда я не приду к вам завтра. Но возьмите сейчас.

Пакет оказался такой увесистый, что я едва не уронил его.

– Хорошо! – ответил я, и он улыбнулся мне через окно, меж тем как кебмен легонько стегнул кнутом дремавшую лошадь.

Белый пакет, который дал мне старик, был скреплен красными печатями с обеих сторон и посредине.

– Если там не деньги, – сказал я себе, – то или платина, или свинец.

Я крайне осторожно опустил пакет в карман и, все еще чувствуя головокружение, пошел домой сквозь толпу гуляющих по Риджент-стрит и по темным закоулкам, пролегавшим за Портленд-роуд. Я очень живо помню, какие диковинные ощущения испытывал во время этой прогулки. Я сохранял ясность сознания в достаточной мере, чтобы заметить причудливое состояние своего ума и задаться вопросом, не было ли выпитое мной снадобье опиумом – средством, совершенно мне незнакомым. Мне нынче трудно описать, сколь необычным было мое тогдашнее состояние; в общих чертах его можно определить как умственную раздвоенность. Проходя по Риджент-стрит, я пребывал в странном убеждении, что это вокзал Ватерлоо, и меня так и подмывало войти в здание Политехникума^[124], словно в вагон поезда. Я протер глаза: передо мной была Риджент-стрит. С чем это можно сравнить? Ну представьте себе искусного актера, он спокойно глядит на вас, потом делает гримасу – и вот это уже другой человек! Не будет ли слишком вычурным сказать, будто мне почудилось, что с Риджент-стрит в тот миг случилось нечто подобное? Затем, когда я убедился, что это все та же Риджент-стрит, в сознании моем неожиданно всплыли и стали сбивать меня с толку какие-то фантастические воспоминания. «Тридцать лет назад, – подумал вдруг я, – мы с братом поссорились на этом месте». Тут я разразился смехом, к удивлению и удовольствию сборища ночных бродяг. Тридцать лет назад меня еще не было на свете, и у меня никогда не было брата. Порошок, несомненно, легко вызывал умственное помрачение, ибо горькая тоска об утраченном брате не отпускала меня. Когда я оказался на Портленд-роуд, расстройство рассудка приняло иной характер. Я начал сравнивать нынешний вид улицы с прежним и припоминать когда-то располагавшиеся на ней магазины. Спутанность и беспокойство мысли довольно легко объяснить, если вспомнить о выпитом мной ликере, но меня озадачивали эти на удивление яркие иллюзорные воспоминания – и не только те, что вкрались в мой мозг, но и те, что норовили ускользнуть. Остановившись у магазина живой природы Стивенса, я силился припомнить, что связывает меня с его владельцем. Мимо проехал автобус – и это прозвучало как грохот проходящего поезда. Я как будто нырнул в темный глубокий колодец в поисках воспоминаний.