Оставшись один, Поллок ударился в размышления.

– Я был рожден для цивилизованной жизни, – печально констатировал он, набивая трубку. – И чем скорее вернусь в Лондон или Париж, тем лучше для меня.

Взгляд его упал на запечатанную коробку, в которую Уотерхаус сложил купленные в стране менди отравленные стрелы без оперения.

– Жаль, прострелил мерзавцу руку, а не сердце или печень, – злобно пробормотал Поллок.

После долгого отсутствия Уотерхаус вернулся в палатку, но на расспросы Поллока отвечал скупо. По всей видимости, этот поро занимает высокое положение в тайном обществе. Деревня не осталась безучастной к происшествию, но опасности для экспедиции пока нет. Чертов колдун, несомненно, скрылся в буше. Он великий шаман.

– Разумеется, он что-то замыслил, – заключил Уотерхаус и надолго погрузился в молчание.

– Да что он может? – беспечно спросил Поллок.

– Надо выручать тебя из беды! Я нюхом чую: что-то варится, иначе все не было бы так тихо-мирно, – поразмыслив, сказал Уотерхаус.

Поллок спросил, что он имеет в виду.

– Например, пляску вокруг черепов, возле медного котла с вонючим варевом.

Поллок требовал подробностей. Уотерхаус отделывался общими фразами, Поллок настаивал. Наконец Уотерхаус потерял терпение и, когда Поллок в двадцатый раз спросил, что такого ужасного сделает поро, раздраженно воскликнул:

– Мне-то откуда знать! В хижине он попытался убить тебя без затей, если можно так выразиться. Теперь, насколько я понимаю, придумает что-то поизощреннее. Скоро увидишь. Я не хочу раньше времени пугать тебя. Возможно, все это глупые сказки.

Вечером, сидя у костра, Поллок снова начал исподволь подводить разговор к таинственным методам поро. Разгадав его хитрость, Уотерхаус устало сказал:

– Пойдем-ка спать, завтра нам вставать ни свет ни заря. И тебе нужно быть готовым ко всему.

– Ну хотя бы намекни – чего мне ждать от него?

– Понятия не имею. Поро – народ изобретательный. У них в запасе целая уйма трюков. Но об этом пусть лучше тебе расскажет наш бронзовый Шекспир.

В темноте за хижинами что-то вспыхнуло, следом раздался громкий хлопок – и над ухом Поллока просвистела глиняная пуля. По крайней мере, ничего загадочного, подумал Поллок. Сидевшие поодаль, вокруг своего костра, полусонные чернокожие и мулаты мигом вскочили на ноги, и кто-то наугад пальнул во тьму.

– Ступай в укрытие, – не шелохнувшись, тихо скомандовал Уотерхаус.

В круге света от огня Поллок выпрямился во весь рост и вынул револьвер. Открытого поединка он не боялся. Хотя… Кто окутан тьмой, тот одет в броню. Последовав мудрому совету Уотерхауса, Поллок ушел в палатку и лег.

Спал он урывками, всю ночь донимали тревожные сны. Сквозь сумбур сновидений назойливо проступал один постоянный мотив: перевернутое лицо поро, каким Поллок увидел его, когда туземец, покидая хижину, пригнулся и глянул назад из-под руки. Странно, что этот мимолетный образ так прочно засел в памяти. Кроме того, Поллока беспокоила непонятная боль в суставах.

Когда в белесой пелене раннего утра начали грузиться на каноэ, возле стопы Поллока откуда ни возьмись возникла торчащая из земли, еще подрагивающая стрела с шипами на древке. Носильщики без особого рвения прочесали близлежащие заросли, но никого не поймали.

После двух красноречивых предупреждений команда экспедиции явно склонялась к тому, чтобы держаться подальше от Поллока, тогда как сам Поллок впервые в жизни мечтал затесаться среди черномазых. Из двух больших каноэ одно Уотерхаус целиком отвел для себя, и Поллоку, несмотря на естественное желание скоротать время в пути за дружеской беседой с соотечественником, пришлось занять место в другом. Мало того что его усадили спереди и оставили там одного, Поллоку еще стоило больших усилий заставить туземцев – не питавших к нему ни малейшей симпатии – держаться середины реки, по меньшей мере в сотне ярдов от обоих берегов. Однако он все-таки уломал Шекспира, мулата из Фритауна^[65], перебраться на его конец каноэ и рассказать о тайном союзе поро. После тщетных попыток отвертеться Шекспир исполнил просьбу белого – и не только без тени робости, но даже с известным смаком.

Время шло. Каноэ проворно скользило по ленте лагунной реки между покачивающимися на воде плодами африканского фикуса^[66], поваленными деревьями, листьями папируса и винной пальмы^[67]. Слева темнел болотистый мангровый лес; иногда с той стороны доносился рокот атлантического прибоя. Шекспир на своем странно смягченном, невнятном английском рассказывал про колдовские чары поро: как те наводят порчу и люди без видимой причины сохнут и угасают; как насылают страшные сны и демонов; как они до смерти замучили «сыновей иджебу»^[68]; как похитили из Сулимы белого торговца, который нанес обиду члену секты, и как выглядел труп этого белого, когда его обнаружили. После очередного сочного рассказа Поллок чертыхался себе под нос: куда смотрят миссионеры, почему допускают подобные безобразия – и почему бездействуют британские власти, если взялись управлять дикарями в Сьерра-Леоне? К вечеру приплыли на озеро Каси, согнав с островка, где устроились на ночлег, десятка два крокодилов.

На следующий день экспедиция прибыла в Сулиму, и в воздухе повеяло морским бризом, но ближайшей оказии в порт Фритауна нужно было ждать пять дней. Рассудив, что Поллок теперь в относительной безопасности – и к тому же в зоне неоспоримого влияния британского Фритауна, – Уотерхаус простился с ним, а сам со всей своей командой двинулся назад в Гбемму.

В Сулиме Поллок близко сошелся с Перерой, единственным белым торговцем, постоянно проживавшим в этом городе, – настолько близко, что фактически не расставался с ним. Малорослый тщедушный Перера, португальский еврей, успевший какое-то время пожить в Англии, был немало польщен дружбой англичанина.

В первые два дня ничего особенного не происходило. Поллок и Перера часами дулись в наполеон^[69] (из всех карточных игр только эта была известна обоим), и Поллок задолжал Перере. Но уже вечером второго дня он получил весть о прибытии в Сулиму старого знакомца-поро, доставленную весьма неприятным способом: плечо ему расцарапал кусочек отшлифованного железа. Пульнули издалека, и самодельный снаряд растерял по дороге убойную силу. Тем не менее смысл послания был предельно ясен. Всю ночь Поллок просидел в гамаке, не выпуская из руки револьвера, а наутро в общих чертах поведал другу англо-португальцу о своих злоключениях.

Перера воспринял его признание более чем серьезно. Он хорошо изучил местные обычаи.

– Вы должны понимать: это пессональная претенсия. Личная месть. Он спешит, потому что вы уезжаете. Никакие черные и получерные не будут сильно мешать ему – пока не заплатите. Если случайно встретите его, стреляйте. Может быть, убьете. Хотя он тоже может убить. – Помолчав, Перера прибавил: – Есть еще одна вещь… мажия, колдовство. Конечно, я в это не верю… невежество, предрассудки… Однако не радует думать, что где-то далеко от вас в полнолуние черный человек пляшет вокруг костра и посылает вам дурные сны… Вам снятся дурные сны?

– Снятся, – признался Поллок. – Все время вижу перевернутую голову этого мерзавца – она ухмыляется и скалит зубы, точь-в-точь как тогда, в хижине… Голова придвигается ко мне вплотную, потом снова удаляется, почти исчезает вдали – и опять надвигается! В сущности, ничего страшного, но во сне я цепенею от ужаса. Странная штука – сны. Вроде как сам знаешь, что это только сон, а пробудиться не можешь.

– Наверное, просто фантазия, – подбодрил его Перера. – Еще мои негры говорят, будто поро любят посылать змей. Не видели недавно змей?

– Видел одну. Не далее как нынче утром убил гадину на полу возле гамака. Едва не наступил, когда вставал!

– А! – удовлетворенно воскликнул Перера, но, спохватившись, заверил товарища: – Конечно, случайное совпадение. Однако на вашем месте я смотрел бы в два глаза. Или вот другой знак – если кости болят.