– …покой, – закончил свою мысль Эльстед.

Через некоторое время Уэйбридж спросил:

– Вы абсолютно уверены, что часовой механизм будет исправно работать?

– Я его испытывал тридцать раз, – ответил Эльстед. – Он обязан исправно работать.

– Ну а если не будет?

– Почему же не будет?

– А я, – заявил Уэйбридж, – не согласился бы спуститься в этой проклятой махине, дайте мне хоть двадцать тысяч фунтов.

– Вы, я вижу, шутник, – проговорил Эльстед и невозмутимо плюнул за борт.

– Мне еще не совсем ясно, как вы будете управлять этой штукой, – сказал Стивенс.

– Первым делом я влезу в шар, а затем люк завинтят, – ответил Эльстед. – И когда я трижды включу и выключу свет, дав знак, что все в порядке, меня поднимут над кормой вот этим краном. Под шаром находятся большие свинцовые грузила, причем на верхнем грузиле прикреплен вал с намотанными на нем шестьюстами футами прочного каната. Это все, чем грузила соединяются с шаром, если не считать талей, которые будут перерезаны, как только шар спустят. Мы предпочли канат проволочному кабелю, поскольку его легче обрезать и он лучше всплывает, а это весьма важно, вот увидите. В каждом из этих свинцовых грузил есть отверстие, сквозь которое пропущена железная штанга, выступающая с обеих сторон на шесть футов. Если по этой штанге ударить снизу, она толкнет рычаг и приведет в движение часовой механизм рядом с валом, на который намотан канат. Очень хорошо. Эта штука будет медленно спущена на воду, тали перережут. Шар будет плыть, потому что он наполнен воздухом и, следовательно, легче воды, но свинцовые грузила упадут прямо вниз, и канат начнет разматываться. Когда он весь размотается, шар, притягиваемый канатом, тоже начнет погружаться.

– Но зачем нужен канат? – спросил Стивенс. – Почему не прикрепить грузила непосредственно к шару?

– Чтобы он не разбился там, внизу. Ведь он будет опускаться все быстрее и вскоре его скорость станет ужасающей. Не будь каната, он разлетелся бы вдребезги, ударившись о дно. Но грузила упадут на дно первыми, и тотчас же скажется плавучесть шара. Он будет погружаться все медленнее, потом остановится, а через какое-то время снова начнет всплывать. Тогда-то и заработает часовой механизм. Как только грузила стукнутся о дно океана, штанга получит толчок снизу и пустит в ход часовой механизм – канат начнет снова наматываться на вал. Меня притянет к морскому дну. Там я пробуду с полчаса; благодаря электрическому свету я смогу производить наблюдения. Потом часовой механизм освободит нож с пружиной, канат будет перерезан, и я стремительно всплыву вверх, как пузырек газа в содовой воде. Сам канат поможет мне всплыть.

– А вдруг вы ударитесь при этом о какой-нибудь корабль? – спросил Уэйбридж.

– Я буду подниматься с такой скоростью, что пронесусь сквозь него, как пушечное ядро, – ответил Эльстед. – Об этом не беспокойтесь.

– А предположим, какое-нибудь проворное ракообразное животное заберется в ваш часовой механизм?..

– Для меня это будет настоятельным приглашением остаться там подольше, – сказал Эльстед и, повернувшись спиной к воде, посмотрел на шар.

Эльстеда опустили за борт около одиннадцати часов. День был безмятежно тихий и ясный, горизонт тонул в дымке. Электрический свет в верхнем люке весело мигнул три раза. Когда шар начали медленно спускать на воду, один из матросов, повиснув на кормовых цепях, приготовился перерезать канат, связывавший свинцовые грузила с шаром. Шар, казавшийся на палубе таким большим, под кормой выглядел совсем крохотным. Он слегка покачивался, и два его темных люка, находившихся сверху, были похожи на глаза, в изумлении обращенные на людей, которые столпились у поручней.

– Интересно знать, нравится ли Эльстеду качка? – сказал кто-то.

– Готово? – спросил нараспев капитан.

– Готово, сэр.

– Так пускай!

Тали мгновенно были перерезаны, и большая волна перекатилась через шар, сразу ставший до смешного беспомощным. Кто-то махнул платком, кто-то неуверенно прокричал «Браво!», а мичман медленно считал: «…восемь, девять, десять!» Шар качнулся еще раз, потом дернулся, подняв фонтан брызг, и выровнялся.

Секунду он казался неподвижным, потом быстро уменьшился в размерах, а когда вода сомкнулась над ним, стал смутно виден сквозь нее, увеличенный преломлением лучей. Прежде чем успели сосчитать до трех, он исчез из виду.

Где-то далеко внизу, в воде, мелькнул белый огонек, превратился в искру и погас. И осталась только чернеющая водная глубь, откуда выплыла акула.

Внезапно винт крейсера заработал, вода заволновалась, акула исчезла в зыби и поток пены хлынул по хрустальной водной поверхности, поглотившей Эльстеда.

– В чем дело? – спросил один матрос другого.

– Отходим на несколько миль, чтобы он не стукнул нас, когда выскочит, – ответил тот.

Корабль медленно отошел на некоторое расстояние и снова остановился. Почти все, кто был свободен от работ, продолжали наблюдать за мерно колыхавшимися волнами, в которые погрузился шар. В течение ближайшего получаса все разговоры были только об Эльстеде. Декабрьское солнце поднялось уже высоко, и было очень жарко.

– Ему будет холодно там, внизу, – сказал Уэйбридж. – Говорят, на определенной глубине температура морской воды всегда близка к точке замерзания.

– Где он вынырнет? – спросил Стивенс. – Я что-то потерял направление.

– Вот в этой точке, – ответил капитан, гордившийся своим всеведением. Он уверенно указал пальцем на юго-восток. – И, по-моему, ему пора бы уже возвратиться, – добавил он. – Он пробыл под водой тридцать пять минут.

– Сколько времени нужно, чтобы достигнуть дна океана? – спросил Стивенс.

– При глубине в пять миль, учитывая ускорение, равное двум футам в секунду, это займет приблизительно три четверти минуты.

– Тогда он запаздывает, – заметил Уэйбридж.

– Похоже на то, – согласился капитан. – Я думаю, что несколько минут должно занять наматывание каната.

– Да, я упустил это из виду, – с видимым облегчением произнес Уэйбридж.

Началось томительное ожидание. Медленно проползла минута, но шар не показывался. Прошла другая, однако ничто не нарушало маслянистой поверхности воды. Матросы наперебой объясняли друг другу, что канат будет наматываться довольно долго. Палуба была усеяна людьми.

– Поднимайся, Эльстед! – нетерпеливо крикнул старый матрос с волосатой грудью.

Остальные подхватили его крик, словно перед поднятием занавеса в театре. Капитан метнул на них гневный взгляд.

– Если ускорение меньше двух футов, – сказал он, – то шар может и задержаться. У нас нет абсолютной уверенности, что цифры правильны. Я не так уж истово верю в вычисления.

Стивенс кивнул. Минуту-другую на мостике молчали. Потом Стивенс щелкнул крышкой часов.

Двадцать одну минуту спустя, когда солнце достигло зенита, они все еще ждали, что шар выплывет, и никто не решался даже шепнуть, что надежды больше нет. Уэйбридж первый высказал эту мысль. Он заговорил, когда отбивали восемь склянок.

– Я с самого начала сомневался в прочности стекла, – неожиданно заявил он Стивенсу.

– Господи! – вырвалось у Стивенса. – Неужели вы думаете…

– Гм! – многозначительно промычал Уэйбридж.

– Я и сам не очень верю в вычисления, – с сомнением произнес капитан, – так что не совсем еще потерял надежду.

В полночь корабль все еще кружил вокруг того места, где погрузился шар, а белый луч прожектора шарил по волнам, то замирая на месте, то снова жадно протягиваясь вперед над водной пустыней, смутно мерцающей под звездами.

– Если люк не лопнул и не раздавил его, – сказал Уэйбридж, – тогда, значит, испортился часовой механизм. Это еще хуже: выходит, Эльстед сейчас жив, где-то внизу, в пяти милях от нас, в темноте и холоде, запертый в этом своем пузыре, там, куда еще не проникал луч света, куда еще не заглядывал человек с того дня, как были сотворены воды. У него нет пищи, он мучается от голода и жажды и с ужасом думает о том, умрет ли от голода или задохнется. Что же с ним будет? Аппарат Майерса, вероятно, скоро перестанет действовать. Сколько времени он может работать? Боже ты мой! – воскликнул он. – Какие же мы крохотные существа! Какие дерзкие бесенята! Там, внизу, целые мили воды, ничего, кроме воды, и вокруг нас безбрежный простор, а над нами небо… Бездна!