— Тебя не смущали эти условия?

— Мне важно одно: как мужчина относится ко мне; какой он с матерью или женой — меня не волнует. Все мои мужчины говорили мне одно и то же: я первая женщина, с кем они могут быть собой. И Алекс не исключение. В некотором смысле наши отношения были даже чище: он никогда не сравнивал меня с другими своими женщинами. С ним я была счастлива. И мне дела не было до того, какое место я занимаю в его жизни; когда он признался, что, в общем, главное, я удивилась и даже встревожилась. Я боялась, что он позовет меня замуж. Но Алекс был просто чудо. Оказалось, что мы с ним похожи еще больше, чем я думала. Он сказал, что жениться на мне не может, но хочет, чтобы у меня был дом в красивом месте — нас объединяла любовь к красоте, — построенный и обставленный по моему вкусу, а он, когда получится, будет приезжать ко мне как к себе домой. Деньги не вопрос, час езды от Нью-Йорка. Я нашла прекрасный участок. Просто мечта: совершенно уединенный, на берегу озера. Выяснилось, что он продается. И в очередной приезд Алекса мы отправились туда. Он был в восторге: именно о таком участке он мечтал — и сразу же внес залог. В следующие недели я лихорадочно составляла планы и сметы, общалась с архитекторами. А поскольку стало ясно, что надзирать за рабочими придется мне, Алекс на время строительства приобрел двухкомнатное бунгало на другом берегу озера. Да, то самое, где я сейчас живу. Мы просматривали чертежи, я призналась, что беспокоюсь, все-таки дом большая ответственность, не даст ли мне Алекс в порядке исключения адрес, где в случае необходимости его можно найти. В ответ он достал из портфеля несколько пачек банкнот — полную стоимость участка, Алекс хотел оформить его на меня. Я должна была заключить договор с архитектором, и Алекс пообещал, что через неделю вернется и привезет десять тысяч долларов, чтобы начать строительство. Но не вернулся. Ни письма, ни звонка, ничего. Я подождала неделю, потом позвонила Эве, спросила, нет ли вестей от Алекса. «Прости, что я не позвонила, — ответила Эва, — никак не могла себя заставить. Он умер от инфаркта десять дней назад. Я надеялась, что он оставил распоряжения и тебе сообщат. Я боялась тебе звонить». Мне остался участок и это бунгало. Переехать мне не хватило сил. Вот так я занялась недвижимостью.

— Ты так и не узнала, кем он был на самом деле?

— Кое-какие подробности, но тебе это всё неважно… Моя жизнь — роман, — заключает Камилла, — кто-то должен о ней написать. Почему бы не ты? Наверняка ты на этом хорошо заработаешь. Если бы русские не украли мои дневники… тридцать штук, с 1920 по 1945 год. В 1937-м их хотели опубликовать. Разумеется, мне пришлось отказаться. Я ведь тогда еще была замужем за твоим отцом, а в дневниках было всякое… Я не сделала бы ничего, что повредило бы его репутации. Начать все сначала? Я пыталась несколько раз, наговаривала на диктофон, по-венгерски, но переводчика поди найди. По-английски я не могу. А ты, — Камилла с притворно-застенчивой улыбкой смотрит на дочь, — ты пишешь по-английски, это легко, тебе достаточно лишь записать на хорошем английском, это готовый роман, ты получишь хорошие деньги.

СТРАННО ДАЖЕ ВО СНЕ очутиться в краях, где прошло твое детство; она ехала по Коста-Брава, направляясь в Италию, как вдруг рельсы закончились посредине топкого луга. Барселонское радио объявило, что по всему северу Испании затопило поля — или это ей тоже приснилось? Потому что на том лугу ее встретили венгерские крестьяне, утверждавшие, будто это мутное болото и есть Дунай. Ее пригласили за стол; низкий сводчатый потолок деревенской кухни закопченный, точно печная топка; Софи говорит осторожно: заметят ли по акценту, что она иностранка? Почему они так радушны? Одна из женщин — на голове у нее платок — похожа на будапештскую тетю Лию. Известно ли им, что Софи еще до войны укатила в Америку? Уж не ловушка ли это — наказать ее за побег? Ведь она не планировала здесь очутиться. Она прибыла в Европу, чтобы посетить Испанию и Италию: собиралась сначала в Пизу, посмотреть фреску с изображением Страшного суда, оттуда в Неаполь, но географические, как и политические, границы Европы изменили до неузнаваемости, и Софи очутилась на венгерских равнинах.

У снов своя топография, и Софи возвращалась в страну своего детства, порой в научную командировку, или ловко прикидываясь ребенком, одетая в положенную матроску, плиссированную темно-синюю юбку, высокие ботинки на шнуровке, она вместе с группой детей спускалась по широкой лестнице в здании со сводчатым потолком. Это вход в купальню Святого Геллерта, где мраморные колонны окружают бурлящий бассейн. Пещерообразные стены вырублены в скале. На вершине горы, высоко над Дунаем, статуя святого мученика, в руке у него апостольский крест. Вход образует часть старинной базилики: стены ее увешаны листками, как во французских сельских церквях, с объявлениями о свадьбах, рождениях, крестинах, похоронах, будущих киносеансах, книгах, как одобренных, так и запрещенных церковной властью. Очередь движется, девочка подходит к стене, пытается разобрать написанное, но стоит приблизиться, как слова расплываются, а та, кому снится сон — через тридцать лет и три тысячи миль, — торопясь прочесть объявления, шепчет благоговейно: «Это самые древние архивы памяти…» Белый бумажный прямоугольник почти сливается с темной стеной. Девочка, не в силах различить ни строки, исчезает. Спящая пробуждается.

Разочарование оттого, что не разглядела ни слова из объявления, отогнать удается не сразу; за окном в раннеутреннем свете реки Гудзон проступают водяные баки с лестницами на разновысоких крышах. Завтрак нужно продлить, дабы оправиться от обмана, от стыда оттого, что вновь поддалась этим чарам. Наконец постель заправлена, сапожки надеты, пальто перехвачено поясом, день начался: бросить три пятачка в кассу автобуса, следующего по Восемьдесят шестой, признать с замешательством и досадой, что Венгрия — реальное место на карте Европы, а не частные владения сновидицы. Что столицу ее — пусть в последние годы Второй мировой войны ее сильно разбомбили — все же не стерли с лица земли, как Лидице[102], а восстановили во всем великолепии архитектуры, и она, помимо обыденных дел, еще и соперничает за туристов. Что туристические бюро — и прогулка в ноябрьской мороси по Второй авеню это подтверждает — действительно рекламируют путешествия в Венгрию на Рождество. Перелет туда-обратно, двухнедельное проживание и питание всего за 188 долларов. Проведите Рождество с родными, улещивают рукописные плакаты на венгерском. У нее перехватывает дыхание. Рождество в Будапеште манило кондитерскими. Сперва сполох фольговых фантиков, красных, зеленых, серебряных, золотых. Затем вкус чудесной шоколадной начинки в зверюшках — овечках, осликах, собачках, птичках, и в больших полых Санта-Клаусах, висевших на елках, — с этим вкусом не сравниться ни качественному швейцарскому и голландскому шоколаду, ни даже худшему американскому. То был необычный вкус. Форма влияла на вкус, детский язык облизывал ножки, ушки, хвостик барашка, проламывал пустой череп старого Санты, пока шоколад не растаял, пока он жесткий, сухой; и вкусы не смешивались, приглушенный, жесткий, несвежий, чуть сладкий, чуть горький вкус.

В обшарпанном сумеречном турбюро — поневоле заподозришь, что здесь же меняют деньги, дают кредиты и отправляют богослужения иной финансовой эры, непредставимой для современного нью-йоркца, — унылая хорья морда приветствует ее на учтивейшем венгерском. От ее просьбы, на любезнейшем английском, о венгерских рекламных проспектах желтые скулы вспыхивают румянцем. Дама желает путешествовать! «Владелец скоро вернется, — взволнованно отвечает хорь. — Управляющий с удовольствием…» Но дама, опасаясь, что «скоро» означает какое угодно время, а ей не улыбается провести его в сомнительном обществе клерка, чьи брови излишне подвижны, а уж встретиться с управляющим и того страшнее — она представляет себе двухсотфунтового венгра, который, быть может, и впрямь убедит ее раскошелиться на поездку, — дама с сожалением признается, что ждать у нее нет времени. И снова интересуется, нет ли, случаем, рекламных проспектов, — управляющий знает, где они лежат, в отчаянии восклицает клерк. Всего лишь проспект с картою Будапешта, умоляет она. Клерк уходит в дальнюю комнату, где кто-то работает. Коммунисты? Анархисты? — гадает она. Собирают деньги на возвращение короны святого Иштвана[103]? Клерк возвращается с двумя рекламными проспектами, один розовый, второй зеленый, как старая фотография. Оттенки чуть намекают на основные цвета венгерского флага. Извиняющийся, понурый, он жаждет уверений, что дама вернется, когда управляющий будет на месте, и протягивает ей проспекты. Она уклончиво обещает, что заглянет попозже, клерк придерживает дверь, и она выходит на Вторую авеню.