– А наш покровитель не мог подправить эти микробы? – предположила Лида. – Я думаю, что его главная цель не в том, чтобы сохранить как можно больше людей, а в том, чтобы дать человечеству пинок для развития. А для этого его нужно объединить и не потерять при этом духовность. То человечество, которое было до взрыва, не смогло бы объединиться.

– Не хочется мне все странности приписывать действиям высших сил, – возразил Алексей. – Так можно вообще всё объяснить божьей волей. Видно же, что он сам по какой-то причине ни во что не вмешивается, а действует только через людей.

– Конечно, – согласилась Лида. – В этом случае он всё сделал руками китайских генетиков. В нашей реальности нормальных китайцев вообще не осталось. Не считать же нормальными тех мутантов, которые жрали каторжан. А об индийцах мы ничего не знали. Но если они сохранились, то совсем мало. Уж слишком много их было, к тому же треть – это мусульмане. Без кровавой междоусобицы не обошлось бы, а если правительству не удалось сохранить контроль, то вообще тушите свет! Так что эти микробы поменяли немногое, разве что нам не пришлось отваживать от своих границ миллионов сто китайских беженцев. С точки зрения любого человека, это мерзость, но он-то не человек! Не убедила? Ладно, рассказывай, куда ещё наведывались.

– Пока больше никуда. Автоматы посылаем, а люди полетят только в Штаты. Ну и завернут на Кубу. Мы обмениваемся сообщениями, но будет нелишним посмотреть самим.

– А что сейчас делать в Америке? – спросила Лида. – Там же всё засыпано пеплом, а сверху ещё снег.

– Не всё там засыпано пеплом, – возразил Алексей. – На юге Техаса его почти не было. Там и сделаем базу, не сейчас, а года через три. Но меня больше интересуют некоторые города. Трясло их сильно и не один раз, но многое должно было уцелеть. Пепел мог разрушить только крыши и верхние этажи, а подземные могут сохраниться в неприкосновенности.

– Хотите пограбить?

– Грабят, когда у кого-то отнимают насильно. Мы приняли одиннадцать миллионов американцев, у большинства из которых с собой вообще ничего не было. Считай, что это их наследство.

– Тебя интересует золото?

– Зачем нам сейчас золото? – удивился Алексей. – Его тоже как-нибудь заберём, и не столько вам на украшения, сколько для технических нужд. Но это не горит, пусть пока лежит там. Меня интересует другое, например, завод микроэлектроники в городе Чандлер штата Аризона. Информацию мы у них скачали, но сами долго провозимся. А если позаимствуем хотя бы часть оборудования, уменьшим время на производство новых процессоров в разы. А они у американцев лучше наших. Ну и ещё кое-что в этом же духе.

– Через месяц уже вторая годовщина извержения, – грустно сказала Лида. – Небо сероватое, но солнце светит вовсю, а я не вижу у людей радости. И вряд ли дело только в затянувшейся зиме. И наши такие же, хотя не потеряли близких. На всём теперешнем поколении словно лежит печать Йеллоустона. Может быть, их дети это в себе изживут.

– Излишне драматизируешь, – не согласился муж. – Вернётся тепло, и мы снимем все ограничения. Понемногу люди оттают. Хотя нам ещё лет тридцать чистить мир и возрождать его к жизни, так что, может, ты кое в чём и права.

– Лёш, а беженцев точно больше не будет? Эта бойня, которую устроили немцы... Мы не имеем к ней отношения?

– Косвенно мы в ней виноваты, потому что прекратили приём беженцев и всем об этом заявили. Многие поверили и решили умирать дома, а тем, кто не поверил и наплевал на предупреждения, помогли умереть немцы.

– Восточные или западные?

– Там были солдаты западных, хотя вряд ли сами немцы сейчас придают значения идейным разногласиям. Их объединила общая беда. А стреляли потому, что беженцы пошли в их города. Фактически они выполнили за нас всю грязную работу. Мы не можем строить стену на границе или её минировать. И что остаётся? Стрелять? Вот дали тебе автомат и приказали стрелять в толпу людей, вся вина которых в том, что они хотят жизни для себя и своих детей. Стала бы ты это делать? А тебе сто тридцать лет, даже больше. А у нас в армии мальчишки. Мы ведь перекрыли границу с Финляндией, не используя солдат. Точнее, перекрываем сейчас. Граница тянется на тысячу триста километров, но тысячу можно не учитывать. На север никто не попрётся, особенно сейчас.

– Если не солдаты, то что?

– На расстоянии ста метров одна от другой устанавливаем стационарные лазерные установки. Наводятся и стреляют на движение взрослого человека. Ребёнок пройдёт, если будет идти один. Всех постоянно предупреждаем по радио и передали письменно в Хельсинки. Они пока соблюдают договор и к нам не идут, вот только надолго ли их хватит?

– Три тысячи установок! Когда закончите?

– Через два месяца.

– Что-то мне расхотелось с тобой разговаривать, – встала с дивана Лида. – Когда-нибудь люди обо всём узнают. Понять они смогут, простят ли?

– Мораль и действия правителя и обычного человека сильно отличаются! – сказал муж и тоже поднялся с дивана. – Разница в мере ответственности и цене ошибки. Они несоизмеримо разные, поэтому и руководствуемся мы совершенно разными мотивами. Мне не всё равно, что обо мне скажут или подумают люди и какая останется память. Но я не вижу, как можно спасти народ, который я считаю своим, не пожертвовав при этом чужими. И я не рвался на эту работу.

Он ушёл в кабинет, включил лампу на столе и сел в кресло. На душе было гадостно и тоскливо. Жена сейчас выплакалась бы, у него это не получалось. Алексея давил гнёт ответственности, и сознание того, что он спас сотни миллионов жизней, не снимало вины за то, что приходилось делать. Рассудком он понимал, что прав, что ничем не обязан тем людям, которые проклинали его, падая от немецких пуль под Мюнхеном в красный от крови снег, но душу жёг стыд. И он ненавидел того, кто дал ему долгую жизнь и заставил нести этот крест. Нельзя столько взваливать на одни плечи! До сих пор жена поддерживала во всём, сегодня он впервые почувствовал её отчуждение. Она всё понимала, но это было рассудочное понимание, сердце такого не принимало. И от этого было ещё больней. Он знал многих, которые не хуже выполнили бы его работу, не испытывая при этом больших терзаний. Тогда почему он? Ладно, последуем совету древних и не станем терзаться там, где от этого нет никакого толку... По крайней мере, попробуем. Алексей мысленно дал себе ещё пятнадцать лет. Надо их как-то вынести, а если его не освободят и после этого, он освободится сам.

– Третья воронка, – сказал Пётр, – и полно бронетехники. Чья это, арабов или Израиля?

– Арабская, – ответил Олег. – Притормози разведчика.

Летевший в двухстах метрах над землёй «Невидимка» резко сбросил скорость. На большом панорамном экране проплывала покрытая снегом земля, на которой виднелись воронки и сгоревшие танки и бронемашины. Повсюду лежали припорошенные снегом тела.

– Неплохо поработала авиация Израиля, – сказал Пётр. – Уже двадцать километров одно и то же. Смотри, обломки самолёта. Это точно израильский. Ещё один, а здесь сразу два.

– Это их сняли электромагнитной пушкой. Небольшой шарик на трёх километрах в секунду прошьёт самолёт насквозь, а когда их тысяча, хрен увернёшься. Мама моя!

«Невидимка» перелетел гряду холмов, и их глазам открылась долина, забитая боевой техникой.

– Не меньше тысячи единиц, – оценил на глаз Пётр. – А это уже израильские танки. У них намного длиннее стволы. Сколько же здесь всего! Странно, многие машины не имеют заметных повреждений. У них же была защита от химии?

– Этот тип танка герметизирован, – ответил Олег. – Газы ему по фиг. Здесь было что-то другое. Слушай, а у арабов были нейтронные заряды? Уровень радиации опять скакнул.

– Думаешь, взорвали над ними? Может быть, надо потом проанализировать характер излучения. А фон всё время скачет. Израильтяне взорвали три десятка бомб в Сирии и Египте, да и арабы постарались. Вряд ли Израиль бомбил себя ядерными зарядами. Сбрось скорость, сейчас будет столица. Вот она. С виду целая.