В обеденном зале исполнительного комитета шторы были задёрнуты, и высокопоставленные члены общества ещё только занимали места за длинным столом из красного дерева; по краю столешницы имелись насечки вроде инициалов и дат. Люди эти были всех возрастов: загорелые и бледные, некоторые — в вечерних костюмах незнакомого Дэнису покроя, и среди них — два индуса и китаец. Когда они расселись за столом, и Дэнис устроился рядом с Пьяттом, выяснилось, что несколько мест свободны. Во главе стола восседала высокая женщина, чьи седые волосы были уложены в жёсткую причёску, но глаза излучали странное добродушие.

— Временный президент, судя по всему, ещё не возвратился из своего путешествия, — сказала она, садясь. — Если никто не возражает, я открою заседание.

— Хантингтон, к чему эта показуха? — бросил широколицый человек, загорелый, похожий на киноактёра. — Разве нам нужны официальные председательствующие?

— Можно было и клятву принести, — мягко проговорила Хантингтон, нажимая кнопку вызова официанта и не глядя на Дэниса. — В любом случае, уместно придерживаться формальностей. Начнём с супа.

Подали муллигатони с шафраном и разными пряностями, затем мерланга и толстый филей говядины кларетового оттенка. Под негромкое позвякивание кухонных приборов и бокалов Дэнис прислушивался к застольным разговорам, и хотя понимал немногое, то и дело проникался ужасающим (словно бы провоцировавшим раздвоение) осознанием важности бесед членов общества: историю можно изменить, время — фикция, ничто не обязательно к существованию. Как справляются они с этим знанием? Как вообще им удаётся влачить этот груз?

— Господин Дэн Фашэнь, вон тот, — тихо обратился к нему Пьятт, — наш физик; ортогональная физика, в противоположность ортогональной логике, его изобретение. То, благодаря чему существует Клуб. Механика процесса. Не просите меня объяснить.

Дэн Фашэнь был человек тонкий в кости, с кожей цвета пергамента и вежливыми лисьими глазками. Дэнис перевёл взгляд с него на двоих индусов в шёлковых одеждах. Пьятт, словно прочитав его мысли, сказал:

— Разумеется, самая неприятная черта старины Родса и современной ему Империи — расовые предрассудки. Абсолютно нестерпимые. Нет ничего менее устойчивого, чем миропорядок, основанный на подразумеваемом изначальном превосходстве одной расы. — Он улыбнулся, — И это не единственная часть первоначального плана Родса, которую оказалось невозможно реализовать.

Застольные разговоры понемногу втягивались в более формальное русло, повинуясь направляющим репликам женщины во главе стола (председательскую роль она исполняла без помпы, немногословно), пока не сошлись на одной дате: 1914. Дэнис кое-что помнил о ней, хотя несколько обсуждавшихся за столом названий (Сомма, Ютландия, Галлиполи, что бишь это было) ему ничего не говорили. Каким-то образом в какой-то гипотетической вселенной 1914-й изменил всё. И члены общества твёрдо намеревались изменить 1914-й, укротить его, обломать клыки, которыми этот год, как выяснилось, обладал некогда... хотя, возможно, сохранял их доселе; Дэниса снова охватило чувство раздвоения, он пригубил вина.

— Ютландия, — говорили за столом. — Всё, что нам было нужно, это немного дополнительной информации, слегка забежать вперёд — и только. Вместо бесполезного противостояния, сковавшего силы сторон, уверенная победа. Потом блокада — и, хоп, война закончена за шесть месяцев...

— И кто сейчас наш человек в адмиралтействе? Картерет, если не ошибаюсь? Вот и попросим его...

— Картерета, — молвил загорелый мужчина, — в последнем варианте убили в Ютландской битве. — Повисла тишина; видимо, некоторые члены общества знали об этом заранее, а для других известие оказалось неожиданностью.

— Это демонстрирует ущербность подобного способа мышления, — добавил говоривший. — К тому моменту всё зашло уже слишком далеко. Если спросите моего мнения.

Выдвигались иные мнения. Момент того, что члены общества именовали Исходной Ситуацией, прочёсывали вдоль и поперёк в поисках возможности для точечного вмешательства, хирургически точного разреза, наименьшего возможного воздействия, приводящего к желательному результату; после этого прочёсывали следующую Ситуацию, и следующую за ней. Члены общества проявляли колоссальные терпение и внимание к делам и вероятностям прошлого; с таким тщанием мог бы плести пряжу слепец. В конце концов после длительных обсуждений они выбрали место под названием Галлиполи; хотя никакого голосования или дебатов устроено не было, общество всё же приняло решение: повлиять на турецкого солдата Мустафу Кемаля, арестовать и задержать его в ходе быстрой операции, которая имела место или только планировалась, а надзирать за ней, если еще не сделал этого, будет загорелый мужчина. Мгновение всеобщей задумчивости, после чего разговор снова переместился в область застольных анекдотов и размышлений вслух.

Дэнис прислушивался к рассказам о странствиях по пустыням и опасных переговорах, о миссиях в глуши катастрофического прошлого с драгоценным грузом пенициллина или знания, чтобы спасти одну жизнь или оборвать другую; перехватить тривиальную телеграмму, позволить прорваться фрагменту новостей, отвлечь колонну войск — изъять единственную карту из вечно строящегося карточного домика будущего в некий миг прошлого и наблюдать, как весь домик безмолвно, неосознаваемо рушится, но ещё прежде, чем это происходит, начинает возводиться другой, такой же уязвимый, однако более счастливый; он всматривался в лица членов общества, понимая, что движет ими не какая-то беспощадная стратагема, но понятие о чести, великом мире во всём мире и благополучии, которые призваны были они охранять, хотя миру неведомы были их деяния; он испытывал странную глубинную дрожь от осознания привилегии присутствовать здесь и сейчас в их обществе, то самое ощущение привилегии, какое мальчишкой ожидал испытать (а во взрослой жизни подсмеивался над собой маленьким за это), будучи призван в ряды тех, кто бескорыстно, но не бесплатно избрал или был избран служить Империи.

— Разница, которую привносите вы — и есть самая существенная разница, — с гордостью объяснял старший комиссар полиции Дэнису и его коллегам, и среди них бытовала шутка, что, заполняя нескончаемые формуляры, выполняя утомительные, а зачастую абсурдные директивы, они идут по стопам Гордона и Милнера, Уоррена Хастингса и Раффлза Сингапурского. Тем не менее (Дэнис теперь чувствовал некое внутреннее оцепенение при этой мысли, точно сердце его перестало стучать, а лишь слабо колыхало телесные жидкости) разницу, как выяснилось, действительно можно привнести. И её привносили. Во множестве мест и времён, без фанфар и не взыскуя славы, не получая благодарности от тех, кто не понимал её значения, да что там, не мог её даже представить. Он положил скрещенные нож и вилку на тарелку и медленно откинулся в своём кресле.

— Эта затея с 1914-м изрядно замысловата, — сообщил ему Пьятт. — Если выражаться в более широких категориях, то немногое может быть сделано без выхода за дозволенные нам временные рамки. Ситуация, приведшая к войне,крепко укорена в событиях гораздо более ранних, основной причиной её послужило объединение Германской империи под руководством пруссака Бисмарка.Вот до него и следовало бы добраться, и до его финансичтов тоже — многие из них были евреями, ирония судьбы, не находите?

Даже Седан случился слишком поздно, и всех наших усилий недостаточно в деле Дрейфуса, или усилий по его отмене недостаточно... хотя, да, это уже наша область ответственности. О нет, — протянул он, — слишком давно все это началось. Если бы только... К чему, однако, эти размышления? Надлежит совершить все, что в наших силах, сокращая продолжительность войны; мы, во всяком случае, способны сделать ее менее катастрофической, урезать, притупить — а для этой цели нет ничего важнее быстрой победы. Мы обязаны совершить все, что в наших силах.