Царь Иудейский не должен находиться под властью своих страстей […]: ни одной стороной своего характера он не должен давать животным инстинктам власти над своим умом. […]

Опора человечества в лице всемирного владыки от святого семени Давида должна приносить в жертву своему народу все личные влечения. Владыка наш должен быть примерно безупречен»^[339].

Ниже мы более подробно остановимся на сходстве тем и аналогиях аргументаций в теории толп «Протоколов» и в «Психологии толп» Гюстава Лебона, взятой в качестве парадигматического текста, показательного для полунаучной литературы по рассматриваемому вопросу; здесь же мы хотели бы проблематизировать подобное сравнение, выдвигая две отличные друг от друга гипотезы (хотя логически не исключающие одна другую): «слабую» гипотезу и «сильную» гипотезу. Самая осторожная интерпретативная гипотеза, которую могут породить эти текстовые сравнения, заключается в следующем: необходимо рассматривать «Психологию толп» и «Протоколы» – тексты, написанные в один и тот же непродолжительный период (с 1894 по 1901 г.), – как два «популярных» синтеза очевидных истин и максим, извлеченных, с одной стороны, из народной мудрости, более или менее приспособленной к ситуации «конца века», а с другой – из проникнутого разочарованием взгляда на политическую власть (как ее достигнуть? как ее удержать? и т. д.), который вызвал в конце XIX в. многочисленные попытки придать этой проблеме вид теории (от Тэна до Лебона, до Парето и Вебера). Для участников этого теоретизирования был характерен «циничный» подход к политике, опирающийся на пессимистическую антропологию («люди дурны по природе»), которую питал новый великий страх перед извержением иррациональных толп^[340]. Короче говоря, следовало бы отнести на счет «духа времени»^[341] общность источников вдохновения обоих текстов, о которой, как кажется, свидетельствует целый ряд сходных лексических и риторических черт.

Но не лишено смысла и выдвижение «сильной» гипотезы относительно присутствия этих заметных сходств, а именно гипотезы, в соответствии с которой редактор (редакторы) «Протоколов», жившие и трудившиеся около 1900 г. в Париже, были знакомы с самым знаменитым произведением Гюстава Лебона, «Психологией толп» (оно систематически переиздавалось), и попытались извлечь из него пользу. Ибо одна из главных забот «Сионских мудрецов» касалась искусства манипулировать толпами, в частности с целью подтолкнуть их к насильственной революции. В плане «Мудрецов» цепные революции выступают как способ разрушить все препятствия, с которыми могло бы столкнуться их предприятие по овладению миром. В первом «протоколе», по С. Нилусу, об этом открыто объявляется и описывается инструментальная концепция революционных идеалов или «бессмертных принципов, immortels principes», которую предполагает стратегия «Сионских мудрецов», подчеркивая мобилизационную мощь некоторых сил, способных породить образы, обладающие динамизирующей силой:

Во всех концах мира слова – «свобода, равенство, братство» – становили в наши ряды через наших слепых [ «неразумных», переводит м-р Жуэн] агентов целые легионы, которые с восторгом несли наши знамена. Между тем эти слова были червяками, которые подтачивали благосостояние гоев, уничтожая всюду мир, спокойствие, солидарность, разрушая все основы их государств. Вы увидите впоследствии, что это послужило к нашему торжеству: это нам дало возможность, между прочим, добиться важнейшего козыря в наши руки – уничтожения привилегий, иначе говоря, самой сущности аристократии гоев, которая была единственной против нас защитой народов и стран. На развалинах природной и родовой аристократии мы поставили аристократию нашей интеллигенции во главе всего, денежной. Ценз этой новой аристократии мы установили в богатстве, от нас зависимом, и в науке, двигаемой нашими мудрецами^[342].

Аристократия, вышедшая из «Сиона», мыслится как просвещенная, что отличает ее от толпы. Однако в соответствии с фундаментальным постулатом психологии Лебона толпы особо чувствительны к внушению, а потому весьма легковерны^[343]. Поскольку толпы «могут мыслить только образами»^[344], то именно посредством образов следует их устрашать или обольщать, чтобы побудить их действовать. Лебон следующим образом резюмирует то, что он называет «общей характеристикой толп»: «чрезмерная легкость мысли, возбудимость, внушаемость, необыкновенная чувствительность, решающее влияние вожаков»^[345].

Техника внушения, приспособленная к духу толп, техника, образующая стадную риторику, основывается, таким образом, на аксиоме, в соответствии с которой толпы в высшей степени чувствительны к внушениям, «представленным в форме образов»^[346]. И эти образы могут быть вызваны, в частности, как подчеркивает Лебон, «посредством умелого применения слов и формул»^[347]:

Искусно применяемые, эти слова и формулы приобретают ту поистине магическую силу, которую им приписывали некогда поклонники магии. Они вызывают в душе толпы самые грозные бури, но умеют также ее успокаивать^[348].

Для прямого воздействия на верования и мнения толп следует (и этого достаточно) правильно выбирать слова, с наибольшей силой вызывающие образы, которые поражают эти толпы. Лебонпревращается здесь в советника нового Государя века толп, делая вид, что лишь описывает магию, производимую некоторыми «великими» словами, концептуально не определенными.

Риторический постулат психологии толп представляется, таким образом, в следующем виде: сила слова обычно обратно пропорциональна его концептуальной точности. Свое воздействие магия слов оказывает только при условии разрыва с рациональной аргументацией:

Могущество слов связано с образами, которые эти слова вызывают, и совершенно не зависит от их реального значения. Слова, смысл которых хуже всего определен, иногда оказывают самое большое воздействие на толпу. Таковы, к примеру, термины «демократия», «социализм», «равенство», «свобода» и им подобные, смысл которых столь смутен, что даже обширных книг недостаточно для его разъяснения. И однако же в их коротких слогах заключена поистине магическая мощь, словно в них содержится решение всех проблем. Они синтезируют различные бессознательные чаяния и надежды на их осуществление. Рассудком и аргументами было бы невозможно бороться против некоторых слов и некоторых формул. Их благоговейно произносят перед толпами; и тотчас же на лицах появляется выражение почтения и головы склоняются. Многие рассматривают такие формулы как природные явления, как сверхъестественные силы. Они вызывают в душах грандиозные и неясные образы, но сама окружающая их неясность увеличивает их таинственную мощь^[349].

И вот правило: не все туманные слова являются магическими, но все магические слова туманны. Риторическая сила людей власти в эпоху толп может быть, таким образом, определена как способность тактико-стратегической номинации, состоящей в переименовании вещей в соответствии с изменениями притягательной или отталкивающей силы некоторых слов:

Когда у толп вследствие политических потрясений и перемены верований возникает глубокая неприязнь к образам, вызываемым некоторыми словами, то первый долг истинного государственного деятеля состоит в изменении слов; при этом, разумеется, ему не следует касаться сущности вещей. […] Стало быть, одна из самых популярных основных функций государственных деятелей состоит в поименовании или, по меньшей мере, нейтральном названии тех вещей, которых толпы уже не выносят под их прежними именами. Могущество слов столь велико, что достаточно хорошо выбранных названий для того, чтобы заставить толпы принять самые отвратительные вещи. Как справедливо заметил Тэн, именно обращаясь к свободе и братству, очень популярным в те времена словам, якобинцы смогли «установить деспотизм, достойны Дагомеи, учредить трибунал, подобный инквизиции, нагромоздить людские гекатомбы, похожие на гекатомбы древней Мексики». Искусство управления, как и адвокатское искусство, состоит главным образом в том, чтобы правильно обращаться со словами^[350].