— А если бы ты был одет в рубище, это соответствовало бы твоему нищему содержанию, твоим нищим душевным качествам?

— Нет, Киникос, и надеюсь, что этого не произойдет.

— Тогда скажи, вон у того нищего, который сидит на ступенях храма и дремлет, чувства и мысли тоже ничтожны, как и его одежда? Или содержание его души богаче его одежды?

— Не знаю, Киникос.

— Как же можно это узнать?

— Нужно заговорить с ним о возвышенных предметах, например о поэзии, о военном искусстве, о гимнософии.

— Допустим. Но скажи, будут ли ответы этого человека разниться, когда он одет в рубище и когда он одет в прекрасное платье?

— Полагаю, что так, будут. Подобно тому, как воин в доспехах ведет себя иначе, чем тот же воин, но без доспехов. Но при чем здесь нищий, к тому же, по-видимому, раб, если у нас речь идет о моей поэзии?

— Скажи, Протагоном, во что одевается мысль, чтобы ее узнали и не приняли за что-нибудь другое?

— Это простой вопрос. Мысль одевается в слова, чтобы стать видимой.

— Можно ли одну и ту же мысль облачить в разные слова?

— Не возражаю, можно.

— И всякий раз словесное одеяние будет соответствовать содержанию мысли?

— Не совсем так. Чем мысль содержательнее, тем богаче должно быть словесное одеяние. Иначе мы не смогли бы отличить людей благородных от людей низкого происхождения.

— Ты утверждаешь, что мысль ведет себя по-разному в разной словесной одежде?

— Безусловно. Иначе одни и те же мысли приходили бы в голову всем людям.

— Скажи, Протагоном, у кого этот нищий быстрее найдет понимание и участие — у того ли, кто, как он, нищ, или у того, кто, как ты, занят высокими смыслами красоты?

— Это двуединый вопрос. С одной стороны, подобное — подобному. С другой стороны, поэт — не поэт, а прежде всего он является всяким человеком, будь то нищий, воин, софист или всякий иной. И когда поэт сможет обрести содержание любого человека, тогда он становится самим собой, становится поэтом.

— Но разве стихи, написанные специально для нищего, не понятнее, чем стихи, написанные специально для воина?

— Несомненно, ибо, как я говорил, подобное — подобному.

— А кто быстрее и полнее поймет твои стихи — нищий, воин или поэт?

— Конечно, поэт быстрее поймет поэта, поскольку у них одинаковые профессии.

— Скажи, Протагоном, если встретишь на улице нищего, ты его встретишь как нищего или как воина?

— Несомненно, я встречу его как нищего. Форма должна соответствовать содержанию. Второе познается через первое. Иначе нам трудно было бы распознать качества людей или животных.

— Если я тебя правильно понял, Протагоном, весь смысл заключается в форме?

— Допускаю. Форма указывает содержанию, как ему себя себя вести.

— Скажи, ты пишешь разными словами потому, что выражаешь разное содержание?

— Да, иначе я бы написал одно стихотворение, а не много.

— Ты хочешь сказать, что твое содержание меняется? И твои смыслы тоже меняются?

— Согласен. Ибо поэт выражает любому человеку содержание жизни этого человека.

— Но ты говорил, что поэт скорее поймет тебя, чем воин или нищий.

— Воин или нищий могут изучить законы поэзии и красоты.

— Но будет ли и в этом случае их понимание равно тому пониманию, на которое способен, кто сам поэт?

— Нет, их понимание не будет равно тому, кто сам поэт.

— А земледелец, скотовод, торговец, сукновал или кормчий тоже не поймут всего смысла твоих стихов?

— Несомненно.

— А поймут ли тебя все поэты или только те, чьи просодии и просономии сходны с твоими?

— Мои стихи поймут полнее и глубже те, чьи просодии и просономии схожи с моими.

— А эта схожесть может быть полной до совпадения?

— Кончено, нет.

— Ты можешь утверждать, что лучше всех сам понимаешь свои стихи?

— Пожалуй, ты заставляешь меня согласиться.

— Но если ты, Протагоном, лучше всех понимаешь свои стихи, тогда зачем пишешь и заставляешь других слушать тебя?

— На этот вопрос давно ответили древние. Каждый поэт слагает стихи потому и так, как это угодно богам и музам. С помощью поэзии мир и природа, люди и животные выражают себя.

— Ты можешь согласиться, что боги и музы составляют для поэта содержание его стихов?

— Пожалуй, но мы говорили об этом.

— По твоим словам, поэт — это форма какого-то чужого содержания? Тогда получается, что одна форма — поэт порождает другую форму — стихи, а смысл известен богам?

— Вынужден с этим согласиться.

— Если это так, Протагоном, и ты высказываешь не свои мысли, тогда почему ты уверен, что одеваешь их в правильные, им соответствующие слова?

— Так мне подсказывает божественное вдохновение.

— Я верю тебе, Протагоном, ибо твои стихи красивы, как в один голос утверждают твои друзья, даже если, как получается из нашего разговора, даже твои друзья не полностью понимают то, что и как ты пишешь. Но скажи, если бы знал меньшее число слов, твои стихи были бы беднее?

— Ты смешишь меня, Киникос. Несомненно. Именно поэтому я стараюсь узнать как можно больше слов, из книг или от других людей, чтобы в поэзии не уподобиться этому нищему на ступенях храма.

— Может быть, и новые слова тебе подсказывает божественное вдохновение?

— Ты снова рассмешил меня, Киникос. Конечно же, поэт должен много читать других поэтов и историков, и софистов, и всех, кто пишет, поэт должен обогащать свой язык, и тогда он добьется успеха.

— Ты великий поэт, Протагоном, ты знаешь много слов, у тебя множество одежд для мыслей, и вдохновение тебя посещает чаще, чем других поэтов, потому другие пишут меньше, чем ты. Но скажи, можно любить и понимать то, в чем плохо разбираешься?

— Конечно, нет.

— Можно сказать, что если не знаешь варварского языка, то не можешь по-настоящему любить поэзию варваров?

— Так.

— Если нищий или воин не знают всех слов, какие знаешь ты, и всех смыслов этих слов, и не знают законов поэзии, и не ведают посещающего тебя вдохновения, они не смогут до конца насладиться твоими стихами? И если они не смогут насладиться твоей поэзией, они не смогут ее полюбить, и не смогут считать тебя великим поэтом?

— Клянусь Аполлоном, это так!

— То же относится к скотоводам, матросам, жрецам, звероловам, виноделам?

— Ты вынуждаешь меня согласиться.

— Тогда согласись еще раз. Получается, что смысл твоей поэзии известен только богам и музам, а сам ты всего лишь догадываешься об этом и делаешь все возможное, чтобы с помощью слов другие догадались о твоей догадке? Предпочтешь ли ты отправиться в путь в ясную солнечную погоду или в непроглядный туман?

— Не понимаю тебя, Киникос.

— Скажи, для того нищего важнее то, что он нищий, или то, что одет он в одежду нищего?

— Конечно, для него важнее его содержание, чем его форма.

— Не так ли и ты поступаешь, Протагоном, когда облекаешь в пышные одежды слов то, чем сам ты не обладаешь?

— Смотри, Киникос, нищий поднялся и направляется к нам. Что ему нужно?

— Протагоном, дай ему одно из твоих прекрасных стихотворений, и пусть он пообедает во славу твоих песнопений.

СКУЧНАЯ ЖИЗНЬ

Жизнь граничила с чудом, чудо граничило с абсурдом, абсурд граничил с бредом, бред перетекал в жизнь, и этот импульс мог бежать бесконечно, как сигнал в кольцеобразно замкнутой нервной системе медицинской пиявки.

Он родился перед войной и потому младенцем счастливо избежал родовой травмы, гепатита, абсцессов, пищевых отравлений и благополучно прошел этапы свинки и краснухи. Когда его принимали в пионеры, ему рассказали о героической гибели Павлика Морозова, убитого злодейской рукой дяди-кулака с помощью традиционного народного топора. Чуть позже он верил в Чапаева, Ворошилова, Чкалова, папанинцев. Ему хотелось стать моряком или разведчиком, но почему-то никогда не хотелось стать Лениным или Сталиным, и за свою жизнь он не встречал человека, которому хотелось бы стать Павликом Морозовым. Он читал книги, но они его ни о чем не спрашивали, так как отвечали на свои собственные вопросы, которые им никто не ставил. Он не думал воодушевляться и потому был равнодушен к праздникам трудовых будней освоителей целинных земель и строителей сверхдлинных магистралей. Он пытался искать смысл и понял, что там, где он ищет, смысла нет, а там, где смысл может быть, ему не дадут искать, потому что он хотел искать для себя вместо того, чтобы довольствоваться тем, что для него нашли другие. Разливанное море пошлости затопляло все: образование, науку, производство, политику, искусство. Среди мастеров всеобщей пошлости были свои гении и дилетанты. Гении пошлости получали дополнительную пайку, дилетанты упивались перспективами. Он жил пошлостью, дышал ее воздухом, чувствовал ее чувствами. Исследовать пошлость было невозможно, для этого требовалась иная, не пошлая жизнь. Так, лучшими теоретиками полета являются не птицы, которые летают, а люди, которые не летают. Он утешал себя тем, что он — Робинзон, и следует перетерпеть, завести козу, Пятницу и ждать брига избавления, но и сама эта надежда была надеждой пошляков.