Что-то душило его, мешало говорить.

— Государь! — бросился к нему Хусейн.

— Так где же благодарность судьбы?! — с отчаянием проговорил эмир, хватаясь рукой за горло. — Где она, божья справедливость?! Где?!

Он запнулся, хватая ртом воздух.

Через день, ранним утром, старичок везир с вьющейся бородкой вел по залам и переходам дворца усталого, запыленного Камари. Известный врач был прямо с дороги, но везир твердо вел его под руку, не прерывая своего быстрого, суетливого говорка:

— Заявляю вам совершенно доверительно: он совсем еще мальчишка. И хотя повелитель никого, кроме него, к себе не подпускает, я счел необходимым послать за вами в Балх…

Медленно, беззвучно приотворил везир высокую резную дверь.

Эмир спал. Его бледноватое лицо было спокойно, дыхание ровно, глубоко.

Рядом с кроватью эмира дремал, склочившись над столиком с лекарствами, Хусейн.

— Учитель!

Они обнялись.

— Ну как он? — шепотом спросил Камари.

— Да почти превосходно, — весело прошептал Хусейн. — Никакой меланхолии, помрачения у него и следов нет. Просто разлитие желчи и сердечные судороги.

— Ну, я так и думал. — Камари устало провел рукой по лбу. — А шейх Саид, наверное, поил его водой из источника Зем-Зем и дышал в ноздри, чтобы передать воздух Мекки.

— Точно! — засмеялся Хусейн.

Камари прошел в изголовье, заглянул в лицо спящего эмира.

— Как думаешь, недели за две встанет? — спросил Камари.

— Встанет за неделю, — ответил Хусейн.

И через неделю был пир.

Все соцветие красок, вся пестрота богатых одежд, цветов, фруктов, блюд и напитков выплеснулись па огромный главный стол, накрытый в центре дворцового сада, и малые столы, расставленные под низко свисающими гроздьями винограда, розовеющими персиками, желтеющим инжиром и айвой. Столы были низкие, длинные, а по их бокам громоздились горы подушек, курпачей, одеял, на которых и восседали гости.

Нет, не совсем уж выдуман мир миниатюр с их изысканной пестротой — это праздник палевых, охристых, лиловых, сапфировых, шоколадных, пурпурных и еще иных оттенков, линий, пятен, отливов и узоров! Пестра Азия в праздник, шумна, гульлива, раскалена весельем.

И центром, средоточием этого праздника был эмир. Он восседал в гуще самых именитых гостей на невысоком парадном троне-помосте, уставленном блюдами и кувшинами, устланном коврами и подушками. Эмир был наряден и пьян.

— Нет, за восемь! Всего за восемь дней он заставил меня родиться заново! — ликовал он. — А вы говорили — мальчишка! Где он? Хусейн, где ты?

— Здесь, здесь, — раздались голоса, и Хусейн поднялся со своего места.

— Иди ко мне! Смелей!

Хусейн приблизился.

— Пей! — эмир протянул ему свой кубок.

За столом зашептались: это была большая честь. Тучный, увешанный оружием человек, начальник гвардии, нахмурился: он завидовал.

— Подарки твоему отцу и брату уже посланы, — продолжал эмир. — Теперь твой черед. Говори: что ты хочешь?

Наступила тишина.

— Просите коня, — шепнули откуда-то справа, снизу.

— Земли, земли в Хорасане…

— Наложницу из гарема, славянку…

— Ну? — весело торопил эмир. — Не робей, Сино! Ты можешь просить все, кроме моей жены и чести!

За столами засмеялись.

— Дозвольте, государь, посетить ваше книгохранилище, — склонил голову Хусейн. — Библиотеку Саманидов.

— И все? — удивился эмир.

Хусейн поднял взгляд.

— Ну? Что еще?

— Дозвольте посетить ее еще раз, — всерьез, с загоревшимися глазами попросил Хусейн.

Эмир рассмеялся:

— Быть по сему! Везир, вручить ему мой личный ярлык. Пусть ходит в наше книгохранилище в любое время!

— Будет исполнено, повелитель.

Хусейн растерялся от радости. Гости зашумели.

— Во здравие нашего светоча, звезды звезд, надежды надежд, пресветлого повелителя и государя! — рявкнул начальник гвардии Абу-Малик, вскочив и поднимая кубок.

— Довольно суесловий, друзья! — перебил эмир, вскинув руку. — Пусть говорит поэзия! Садись, Сино! — Эмир усадил Хусейна на ступеньку трона, совсем рядом с собой.

Начальник гвардии Абу-Малик помрачнел еще больше.

— Имаро! — позвал эмир. — Начни ты!

Гости и сам эмир отложили еду, затихли.

Статный, темноглазый юноша поднял чашу и прочел звучно, нараспев:

В руке у пери среброликой

Сверкает чаша — посмотри!

Не правда ль, то луна и солнце

Соединились в час зари?

И эта чаша, где искрится

Рубин вина благоуханный,

Подобна розе белоснежной

С тюльпаном огненным внутри…

Гул одобрения прошел по столам. Кивали головами, восхищались, повторяли звучные, мгновенно запоминающиеся слова.

— Изрядно! — поднял бокал эмир. — Во здравие Имаро!

Поднялись кубки, чаши, фиалы. Заискрилось, замерцало, запенилось чистое, легкое, веселое вино.

— Кисан, — улыбнулся эмир. — Продолжи.

Поднялся немолодой уже, сухощавый человек с сединой в бородке. Снова все затихли, замерли, ловя каждое слово.

С друзьями в светлый час

раскупори сосуд,

Как солнце яркое струи вина блеснут.

Кто осушил его, возвеселится тот,

Свой разум оградив от скорби и забот,

И новой радости изведает прилив,

Десятилетние печали позабыв.

Какая-то грустная нотка прозвучала в последней строке, и все молчали.

— Десятилетние печали позабыв, — задумчиво повторил эмир, помолчал, поднял кубок. — Живи долго, мудрый Кисан.

И снова вскинулись бокалы, но уже по-другому, мягче, задумчивей.

— Ты, Мансур, — кивнул эмир.

Вскочил маленький, остроглазый, остроносый человек, взмахнул рукой:

Четыре вещи выбрал Дакики

Из всех вещей, забыв закон и меру:

Вино — рубин, тамбура звон,

Уста — рубин и Заратустры веру!

Мансура встретили шумным одобрением.

— За четыре вещи, — смеясь, поднял кубок эмир.

— А почему наш юный гений почти не пьет? — вдруг вскочил с места уже крепко хмельной и недобрый начальник гвардии Абу-Малик. — Не нравится вино или ему просто еще рано? Пусть ответит!

Все стихли.

Хусейн пристально взглянул на Абу-Малика, и глаза его сверкнули. Он встал:

— Я отвечу.

Мгновение молчал, потом прочел:

Пьешь изредка вино —

мальчишкою слывешь,

И грешником слывешь,

когда ты часто пьешь.

Кто должен пить?

Бродяга, шах, мудрец.

Ты не из трех?

Не пей! Ты пропадешь!

Последние строки попали точно в цель: гости взорвались хохотом, глядя на злосчастного начальника гвардии, который побагровел от злости и плюхнулся на место.

Ударила музыка: чанг, рубаб, дойра, и по ковру заскользили танцовщицы. Замелькали гибкие руки, зазвенели перстни и мониста, веером разлетелись пестрые рубашки, открывая расшитые узкие шаровары на смуглых точеных ногах. Зашумели гости.