— Прямо сейчас, — решительно ответил Хусейн.

— Извольте. Вы хотели начать с Большой книги трав, насколько я помню?

— Да, я давно мечтаю заглянуть в нее.

— Я сам принесу ее вам. А вы пока оглядитесь и выберите себе место.

Имаро ушел.

Хусейн огляделся, присел за один из столов, встал, двинул его ближе к окну, переставил стул. Потом подошел к одному из открытых сундуков, выбрал книгу, сел и сразу с головой окунулся в затейливые строчки, бегущие справа налево, в вязь, несущую мысль, в забытье, столь необходимое ему сейчас.

Если бы он не читал, он наверняка почувствовал бы, что на него смотрят. Смотрят настойчиво, поглощающе, самозабвенно, как могут смотреть только женщины.

Это была Айана. Она смотрела через каменную решетку-окно, выходящее на галерею. Она была уже в темном, женском. От ее светлых девичьих нарядов не осталось и следа, она побледнела, осунулась, вытянулась, но это была она, и прежнее неизменное, не тронутое ничем выражение тихого, доверчивого удивления светилось в ее глазах.

— Жена, ты здесь? А я ищу тебя, — на галерее появился озабоченный Имаро. — Ты не помнишь случайно, куда мы поставили Большую книгу трав? Ну, тот толстенный том в позолоте? Что-то его нигде не видно. Может, ты сама посмотришь?

Она коротко кивнула, прикрылась платочком и пошла.

Имаро проводил ее взглядом и вошел через боковую дверь в зал, где сидел Хусейн.

Хусейн услышал шаги, поднял голову.

— Не нашел, — простодушно улыбнулся Имаро, разведя руками. — Но ничего, послал жену. Она-то уж точно отыщет.

— Я вижу, повезло вам с помощницей, — улыбнулся Хусейн.

— Да, — протянул Имаро. — Всем хороша, да только, знаете, очень уж молчаливая. Ласкаешь — молчит, ругаешь — тоже молчит. Иногда, знаеье, это задевает хуже, чем болтовня. А чем вы заинтересовались, если не секрет?

— Первая любовь, — Хусейн бережно, нежно погладил старенький том — «Введение в логику», Порфирий Тирский.

— Вот как? — удивился Имаро. — А я, честно говоря, думал, что вы начинали с поэзии. Вы так тонко чувствуете се. Ваш экспромт на пиру мы все вспоминаем до сих пор. Блестяще! Вам удалось так точно подчеркнуть тупость этого гвардейца, что с того дня вся его карьера пошла прахом!

— Благодарю, вы преувеличиваете.

Послышались шаги.

— Ну, вот она.

Но это была не она. Первый везир, шустрый старичок с вьющейся бородкой, задыхаясь, возник в дверях.

— Ибн-Сино! Вы здесь! Слава богу! — он никак не мог отдышаться.

— Что случилось? — Хусейн встал.

— Вы должны немедленно ехать к повелителю. Немедленно! Ему плохо.

— Еду, — Хусейн стремительно поклонился и выбежал из зала.

— Что, что там могло случиться? — с беспокойством спросил Имаро.

— Точно не знаю, господин поэт, но, совершенно доверительно, хотите совет? Собирайте вещи, если успеете! Махмуд Газневи на пороге Бухары.

— А войско, гвардия?

— Гвардия изменила.

И тут поэт Имаро повел себя не так, как ждал везир. Он не завопил, не кинулся прочь. Он вообще не испугался. Он скромно потупил прекрасные темные очи и сказал:

— Ну что ж, на все воля божья. Я всего-навсего поэт, мое перо может украсить двор любого правителя. К тому же я уже дважды посылал приветственные касыды великому государю Махмуду.

И первый везир, старый политикан, хитрец и угодник, был потрясен.

Хусейн спешился с коня еще на скаку и влетел во внутренний дворик «арка», дворца повелителя. Малые ворота не охранялись. Двери были распахнуты. Хусейн проскочил зал, другой. В одном месте произошла заминка: один из воинов резко вскинул копье, чтобы ударом отбросить Хусейна, но другой успел крикнуть:

— Пусти его! Это же лекарь Ибн-Сино, не видишь?

Так же стремительно он подлетел к высокой резной двери покоев эмира, и вот тут на его пути оказалась плотная стена здоровенных гулямов из наемного войска.

— Пустите! Я Ибн-Сино, врач повелителя! — крикнул Хусейн.

Гулямы не шелохнулись. Тяжелая рука легла на плечо Хусейна.

— Чего ты орешь? — тяжело и спокойно произнес юзбаши с обнаженным ятаганом в руках.

— Я к государю! Ибн-Снио!

— К государю, говоришь? — юзбаши шагнул вперед, приоткрыл дверь. — Вот он, твой государь.

То, что увидел Хусейн, он запомнил на всю жизнь. В разбитой, разгромленной, затоптанной комнате, где они с государем Бухары пили когда-то вино, на ковре валялось что-то бесформенное, кровавое, изрубленное до такой степени, что нельзя было понять, что это.

Юзбаши помолчал.

— Насмотрелся? — Он закрыл дверь. — Ну, а теперь ступай отсюда. Благодари бога, что я знаю тебя. А то бы ты остался здесь до страшного суда.

В городе начался погром.

Судьбе было угодно, чтобы это был день богини Пари, покровительницы невест.

Снова, как каждый год, белое видение — толпа девушек с цветами и звенящей песней — двигалось по улице к Мулнану. Навстречу ей скакали всадники. Нет, это были не воины, не захватчики. Это были свои — отцы, братья, соседи. Старик Бин-Сафар вел их. На узкой улице всадники врезались в шествие.

— Бей язычниц! Бей поганых!

— Вот вам праздник, потаскухи! По домам!

Девушек хлестали камчами, били в кровь, наотмашь, догоняли и полосовали по спицам, по рукам, по бедрам…

…Другие, во главе с бородачом в синей чалме, вели на расправу муллу Мухаммада. Старика тоже избили, порвали на нем халат, связали арканом и вели, как вора.

— Побойтесь бога, мусульмане! — молил старик. — Я не вор, чтобы так позорить меня!

— Ты хуже, чем вор! — отвечал бородач. — Своим попустительством ты обокрал нашу веру! Запустил храм, развел ересь! И за это тебя будет судить сам Махмуд Газневи, десница божия!..

…А дервиш, выследивший Камари и Хусейна, добрался до ал-Вахаба, «философа и схоласта» из Бинкета.

Его били на площади. Рвали на нем одежду, плевали в лицо, били палками.

— Вот, вот истинный безбожник! — сверкая неутолимым огнем в глазах, провозглашал дервиш. — Смрадный пес, шелудивый шакал! Последняя крыса ближе к аллаху, чем этот нечестивец! Дивитесь, дивитесь. как из глаз его смотрит дьявол!

— Несчастные! — рычал «светоч науки», отплевываясь кровью. — Жалкие неучи! Всегда, всегда вы убивали нас! Бейте же сильней! Смотрите, как умирают гении от Сократа до ал-Вахаба! Червивые твари! Придет час, и свет истины испепелит вас в пыль и прах!

Его повели к одинокой, пыльной урючине у дувала. Повели вешать…

Библиотека пылала. Рушились шкафы, стеллажи, обугливались, разворачиваясь, древние свитки, пергаменты, пожелтевшие фолианты, ветхие рукописи. Огонь лизал чернеющие на глазах миниатюры, золотые заставки, каллиграфическую вязь строк.

Хусейна стиснула толпа, сдерживаемая гулямами. Он рванулся к галерее, предельным усилием оторвался от водоворота рук, плеч, тел и полетел к библиотеке. Вид его был страшен: горели книги.

Он порвался в один из залов, рванул ближайший сундук, опалил руки, потащил сундук к выходу, застрял, рванул его изо всех сил, вытолкнул в коридор и здесь застрял наглухо. Он рвал этот проклятый затлевающий сундук, а сзади с ревом разгорался огонь.

— Помогите! — прохрипел он. — Да помогите же кто-нибудь!

Какая-то тень возникла в проеме арки, исчезла мгновенно, нет, вернулась вновь, придвинулась к нему поближе.

— Факих? — услышал Хусейн удивленный и даже вроде веселый голос. — Господин факих ал-Хусейн?

И тень засмеялась.

— Ай-яй-яй-яй! Вот и пришел час свидеться снова! Вы не помните меня?

— Помогите! Это книги, лучшие книги мира, — лихорадочно торопил Хусейн. — Их больше не будет! Ну же, ну!

— А зачем? — весело вскричала тень. — Помните, я вас просил помочь мне? А? В кости, в кости я играл! Помните?! И проигрыш не хотел отдавать! А?

— Помогите, — прошептал Хусейн.

— Ну что вы, право, — даже огорчилась тень. — Тут люди делом заняты, а вы… Эх, факих, факих!

И в руках у тени мелькнули золотые, серебряные, украшенные драгоценными камнями застежки, переплеты, обложки, содранные с самых дорогих книг. Мелькнули и исчезли вместе с тенью.