Летом и осенью здесь довольно живописно – на старых кладбищах в Итиль-городе традиционно высаживают дубы, величественно роняющие листы свои на дорожки. Но все же это не место любования красотами.

Однако Шаверни довольно долго ходил вокруг ограды и придирчиво расспрашивал Кострова о том, как происходило перезахоронение, и не проводилось ли потом вскрытия могилы, и не сохранились ли фотографии этих действ.

Пришлось его огорчить. Перезахоронение происходило в 30-х годах, когда в городе царили другие заботы – великие стройки, индустриализация, развитие тяжелого машиностроения, то-се. Останки писателя перенесли без какого-либо шума и внимания со стороны как властей, так и фоторепортеров. В каком-то смысле могиле Мамаева еще повезло. Не потому лишь, что ее не закатали бульдозером. В начале прошлого века, когда гонения на раскольников прекратились, в Барсуковой Роще построили старообрядческую церковь, и именно здесь хоронили ревнителей древнего благочестия. Если бы прах Мамаева перенесли сюда раньше, это вызвало бы взрыв возмущения. Но, как сказано, в 30-е всем было не до того.

Шаверни не унимался и продолжал расспросы, причем интересовала его не литературная деятельность Мамаева, а некоторые аспекты трудов чиновника по особым поручениям. Это было, пожалуй, логично – старообрядцы оставались здесь главным связующим звеном. Костров отвечал осторожно, стараясь не ляпнуть лишнего – кто может угадать реакцию просвещенного европейца на наши дикие нравы? Это они вправе своих катаров и гугенотов геноцидить, а мы должны сидеть как мышь под веником.

Впрочем, мысль о катарах и гугенотах призвала из памяти фразу какого-то мемуариста, что Мамаев преследовал старообрядцев «со рвением средневекового инквизитора». Каковую Костров и процитировал.

– Староверов особенно пугала и неожиданность его появлений, и точность, с которой Мамаев находил спрятанные рукописи и разнообразные староверческие святыни.

– Я читал, была какая-то громкая история с чудотворной иконой.

– Вы о Сарпанском ските? О, тут целый пласт местного фольклора. Мамаев конфисковал икону, принадлежавшую Прасковье Праведной. Лишенный главной своей святыни скит был закрыт. – Костров сделал паузу, чтобы тщательней подобрать слова. Поскольку Шаверни не задавал наводящих вопросов, директор продолжал. – Разумеется, потом стали ходить слухи, что Мамаеву досталась не подлинная икона, а новейший список; что скит не был ликвидирован, а попросту исчез. Перестал быть видимым грешными взорами. Равно как и могила праведницы.

– Это как в легенде о граде Китеже?

– Вы угадали – ведь сама эта легенда есть переделка старообрядческого сказания.

– Но в действительности скит был закрыт.

– Да. Еще в конце прошлого века особо доверенным людям там показывали могилы Двенадцати стражей – спутников Прасковьи Праведной во время ее скитаний. А сейчас и от них ничего не осталось.

Костров ожидал вопросов о самой Прасковье и о том, что сталось с иконой, но дотошный иностранец на сей раз промолчал. Возможно, его наставник что-то написал в дневниках на этот счет. Странно – тут любопытство Шаверни было бы понятно, Костров понял бы даже, если француз возжелал проехаться на место невидимого скита. Все-таки Старый Сарпан связан и с Мамаевым, и со старообрядцами. То есть наоборот. А Шаверни с какого-то беса понесло в Медвежий Дол, не имевший ко всему этому никакого отношения.

Что ж, будем чтить традиции русского гостеприимства.

Падать на голову Катерине без предупреждения он не собирался. При усадьбе имелась гостиница, но очень маленькая, и летом, в сезон, нужно было бронировать номера заранее. Сейчас гостиница вряд ли была забита, но в жизни всякое бывает. И хотя Костров не планировал оставаться в Медвежьем Доле на ночлег, кто знает, какая вожжа попадет Шаверни под университетскую мантию.

Он позвонил Катерине, спросил, как обстоят дела с выставкой бронелифчиков, пропустил ответ мимо ушей, а потом вкратце изложил проблему.

– Поняла, не дура, – ответствовала Катерина. – Ночевать на улице не оставим.

– Только прошу вас, – Костров поморщился, – никаких застолий и банкетов. Это не тот гость, что в них нуждается.

– Вы б еще попросили его в баню с девочками не водить, – Катерина хмыкнула и отключилась.

Костров не солгал – Шаверни проявлял столь же мало интереса к развлечениям и чревоугодию в том числе, сколь много к подробностям жизни писателя-инквизитора. И не то чтобы он питал отвращение к русской кухне и ненавязчивому местному сервису. Достаточно часто встречался Костров с иностранцами, чтоб уяснить – на халяву жрать ни один гурмэ не отказывается. Но Шаверни это было безразлично.

Выдвижение Костров назначил на будний день, когда туристов определенно должно быть меньше. Кроме того, меньше шансов нарваться на какое-либо мероприятие, затеянное Катериной, вроде съезда косплееров. Он по-прежнему не мог понять, что Шаверни там понадобилось – может, как-то связан с французскими издателями Флоры? По-любому, раньше сядешь – раньше слезешь, в данном случае и в буквальном смысле тоже. Семён не зря занудствовал. Если успеть проскочить пригородную трассу, дальше можно гнать на предельной скорости, единственное, что будет создавать проблемы – это качество дороги, но это уж как водится, это Россия.

Шаверни все еще не вошел в местный временной ритм, но не жаловался и поддерживал разговор. Впрочем, когда, наконец, музейная машина рванула по шоссейной дороге вглубь лесов, задремал, благо на заднем сиденье места было достаточно. Костров смог сделать перерыв в повествованиях о местных достопримечательностях, достал бутылку минералки, сделал пару глотков, уставился в окно. Ничего нового он для себя не увидел бы, просто не хотел спать, а читать или слушать аудиозаписи в дороге не любил.

Деревушки, иногда возникавшие на обочине, скоро будут выглядеть весьма живописно – когда яблони и вишни в палисадниках покроются цветами. Но не сейчас. Резьба на наличниках и коньки на крышах выглядят одинаково в любое время года, и ценитель деревянной архитектуры мог бы узреть что-то для себя полезное, однако Костров видел все это бесчисленное множество раз. Что до местных жителей, то они начнут обращать внимание на мимоезжую публику не раньше лета, когда станут выносить на обочину то, что произвели их сады и огороды. Сейчас же – езжай себе мимо, родимый, не задерживайся.

Часа через полтора деревни стали попадаться реже, смешанный лес сменился хвойным. Семену приходилось внимательней смотреть на дорогу, и вовсе не из опасения налететь на встречную машину. Медведи, если тут и водились, вопреки представлениям иностранцев, на дорогу все же не выскакивали. А вот лоси – вполне. Что там на дорогу – особо любопытные и в город забредали, откуда их приходилось транспортировать обратно в леса. И хорошо, если при этом удавалось отрапортовать: «Ни одно животное не пострадало».

Шаверни пришел в себя после дремы. Его опасность столкновения с крупным рогатым вряд ли волновала, хотя бы потому, что он о ней не знал. Но машину стало ощутимо встряхивать. Не разоспишься.

– Уже скоро, – успокоил его Костров. – Волчью Поляну проедем, а там уж рукой подать.

– Вы раньше там бывали?

– Нет, представьте себе. – Директор вкратце поведал историю с перекройкой областных границ. – Но, разумеется, я в курсе, что у нас где расположено.

– Значит, Черемисская республика? – уточнил Шаверни. – Черемисы ведь были язычниками, если мне память не изменяет.

– Все народы мира когда-то были язычниками… так что это было очень, очень давно. И в здешних краях вряд ли стоит искать угро-финнов как таковых, они полностью ассимилировались, их от славян не отличишь. И меряне здесь жили, и эрзяне. Длиннопястые, хозяева Медвежьего Дола, вроде из эрзянских вождей были, а может, из мокшанских…

– Я это к тому, что тут нет старообрядцев. И черемисская традиция это объясняет. Здешние жители в пору раскола были привержены еще более старой вере, чем последователи Иоанна Неронова и Аввакума Петрова.