И за белыми стенами

Блещут маковки церквей

И святых монастырей…

И там, над крышами нижнего города, на вершине берегового откоса — белокаменный кремль. Не хватает только пушек на пристани, пальбой приглашающих пристать к берегу.

Но даже, если б грянули вдруг залпы над утренней рекой, мы не пристали бы к берегу. Хотя и торопимся увидеть бывшую столицу Сибири, но не готовы еще к встрече с ней. Ни мы сами, ни катер. Давно бритва не касалась наших подбородков, а швабра — бортов и палубы «Горизонта». И по поводу прибытия в сибирскую столицу (пусть и бывшую) объявляется большой аврал.

А это работа не для слабонервных. Попробуйте отмыть до первозданной чистоты палубу и слани с засохшими глиняными отпечатками наших ботинок, навести порядок в кокпите. Нетрудно вообразить, что там творится, если этот отсек нашего корабля служит одновременно фотолабораторией, спальней, рабочим кабинетом, мехмастерской и столовой. Надо, наконец, надеть одежду, приличествующую случаю.

По отработанной технологии большой аврал (чем он и отличался от аврала обычного) начинается с того, что на берег выгружается все содержимое катера, за исключением мотора, конечно. Летят на берег спальные мешки и рюкзаки, консервные банки и теплые бушлаты. И тогда слово предоставляется швабре и ведру. Но скоро вода вокруг катера мутнеет и покрывается маслянистыми пятнами. Немало потрудившись, мы замечаем, что катер выглядит грязнее прежнего. Тут ничего другого не остается, как убедиться в правоте старой восточной мудрости, что река соленой воды стоит меньше, чем кувшин пресной, и удалиться с ведром выше по течению от стоянки. Мы же говорили, что такой аврал не для слабонервных.

И венчает дело последнее испытание, граничащее с самоуничижением. Это когда мы берем в руки механическую бритву «Спутник» ленинградского патефонного (!) завода. Создатели портативного прибора наделили его голосом, который по эмоциональному — воздействию может сравниться только со звучанием зубоврачебной бормашины. Иными достоинствами бритва не отличается, ибо ее с большим успехом может заменить осколок стекла. И если все-таки мы пользовались бритвой, то только из уважения к патефонному заводу. И понятно, к знакомому, подарившему столь веселого спутника.

Как бы то ни было, «Горизонт» подходит к главной пристани Тобольска в таком респектабельном виде, будто мам покровительствует «Интурист».

900 ступеней Прямского взвоза

Когда мы вернемся домой и скажем, что были в Тобольске, кто-нибудь из знакомых, нахмурив лоб, прикинет в уме: Тобольск, Тобольск… Это где-то на Тоболе. Или нет: на Иртыше. Ну, в общем, в Сибири. Маленький, должно быть, городишко. А может, припомнит урок литературы и радищевское «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске…». Ну, что еще столичный житель слышал о нем!

В тот момент, когда мы швартуемся у тобольского дебаркадера, припоминаем рассказ одного путешественника, прибывшего сюда в конце прошлого века пароходом. «Здесь извозчики, как чичероне, замечательный народ. Небывалый в Тобольске человек рискует высмотреть независимо от своей воли все закоулки города, по которым будет возить извозчик якобы по прямой дороге к памятнику Ермаку… У вас уже является боязнь опоздать к третьему свистку, но так остаться в Тобольске едва ли кому случалось: свистки слышны во всех частях города».

Быть может, нам тоже воспользоваться услугами здешних чичероне? И все-таки — нет! Конечно, нет. И вовсе не из-за опасения попасть во власть водителей, которые могли унаследовать лукавое гостеприимство тобольских извозчиков. Просто после долгого плавания всегда является желание ощутить твердость суши. К тому же нам не надо спешить к пароходу. «Горизонт» встает здесь на долгую стоянку.

Словом, мы решаем как следует познакомиться с городом, и в первую очередь с кремлем.

Все те же таксисты растолковали нам, как попасть туда.

— С подгорной части ведет туда лестница, — говорит один.

— Ровно девятьсот ступеней, — добавляет другой.

— Пройдете под арку Рентереи — тут уж и кремль будет, — досказывает третий.

Она и в самом деле длинна, тобольская лестница. Действительно, ровно девятьсот деревянных плах положено под ноги пешехода. И стоит самому пересчитать их, ибо каждый уступ — это шаг в прошлое, застывшее в образе могучих стен и башен.

Этот путь наверх заставит вас, может быть, вспомнить, что Тобольск — единственный город Сибири, который на протяжении своей драматической истории имел три герба. Сначала тобольскую печать украшали два стоящих на задних лапах соболя, разделенных вертикально поставленной стрелой. Когда в начале восемнадцатого века русские города наделяли официальными гербами, рисунок на старой печати почему-то не устроил столичных вельмож. И новый символ сибирского города составили воинские атрибуты: золотая пирамида, знамена, алебарды и барабан. А позже, при очередной раздаче гербов, пирамиду заменил щит Ермака и появилась нивесть откуда атаманская булава. Все эти доспехи на гербе Тобольска, который никогда и ни с кем не воевал, забыты ныне; не забыт, однако, оставшийся от веков белокаменный кремль — олицетворение Тобольска.

Он стоит на том месте, где служилые люди письменного головы Чулкова воздвигли по прибытии на Иртыш первую крепость из разобранных своих судов, отчего острог в ранних летописях именуется «Ладейным». Под нынешним городом лежит и окрестная тайга. Она пала под топором первых поселенцев и их наследников, возводивших из доброго иртышского леса съезжие избы и склады оружия, крепостные стены и башни, мосты и торговые ряды, церкви и приказные палаты. Однако опорой кремлевских построек служит скорее не тлен древесный, а пепел бесчисленных пожарищ.

Да, город стоит на сорока пеплах. Тобольчанин всегда жил под угрозой огня, ибо город горел чуть ли не раз в десятилетие, с тех пор как летом 1643 года его постиг первый разрушительный пожар. Об одном таком бедствии летописец свидетельствует: «В Тобольске бысть пожар, загорелся под горою у Софийского взвозу, и от того пожару разгорелся пламень великий и достигнув пламенное дыхание из-под горы на гору до городской стены и от того в городской стене загорелся и у церкви Вознесения Господня верх под маковицею и от того пламени по городской стене и горе град Тобольск деревянный, приказная палата и на башне часы и всякое городское здание, и под горою от того сгорела церковь Пресвятая Богородица Владимирская, и колокольня, и мост, и ряды, что на мостах, и дворов русских и татарских юрт много».

Пожары — эти вечные огненные кошмары Тобольска — опустошали не раз и сам город, и кремлевское взгорье. Но тобольчане с истинно сибирской стойкостью возводили заново свой город. И потому история Тобольска — это история по меньшей мере девяти разных городов.

Только в конце восемнадцатого столетия, когда Тобольск пережил еще один пожар, который вошел в историю как «большой пожар», уничтоживший все деревянные строения кремля, стал расти на пепелище «каменный город», как именовали прежде кремль. Он воздвигнут по проекту и чертежам тобольского самородка Семена Ремезова — составителя замечательных карт, по которым мир впервые узнал о Сибири, этнографа, давшего ценнейшие описания северных народностей, художника и инженера. Этот сибирский Ломоносов так же знаменит, как и его детище — кремль, основательно перестроенный, не раз горевший, искаженный бесчисленными пристройками, многократно реставрированный, однако остающийся архитектурным шедевром.

Гениальной простотой поражает облик Рентереи (бывшее хранилище казны — «ренты»). Аскетичные стены ее оказываются на расстоянии вытянутой руки, как только переступишь девятисотую ступень лестницы Прямского взвоза. Их возводили пленные шведы, сосланные на Иртыш после Полтавской битвы. Оттого называют еще иногда это арочное здание Шведской палатой. Доныне стоит, надежно опершись на склоны сухого лога, «палата» — внушительные ворота с одноэтажной надстройкой, из окон которой виден как на ладони весь нижний город. И по сей день туннели служат парадным входом в кремль.