Ему нравились бродячая неустроенная жизнь и радость артельного труда. На Киевщине, в Одессе, под Рязанью — всюду чувствовал себя как дома. В тридцать лет он стал уже начальником партии. Даже в военные годы Эрвье оставался геологом — командовал отрядом глубокого бурения на Южном фронте. Потом — саперным батальоном. Фронтовую дорогу пришлось оставить за несколько месяцев до Победы: получил назначение работать начальником молдавской экспедиции.

Он мечтал найти свою нефть. Большую нефть! Но скупа ею была жаркая молдавская земля. И тогда он попросил перевести его работать в Сибирь.

Все, кто знал этого немногословного южанина, ужасались. В Сибирь? Добровольно? Но почему непременно в Сибирь? «Пришел к выводу, что нет в Молдавии нефтяной перспективы, а в Сибири — есть», — отвечал он. Многих озадачил такой выбор, так как в начале пятидесятых годов ничто не давало повода надеяться на сибирскую нефть. Куда перспективней казались Якутия или Камчатка. Но упрямец заявлял: «Там я тоже не вижу большой нефти».

Вот, пожалуй, и все, что мы знали о первооткрывателе тюменской нефти в тот момент, когда увидели его перед собой.

Он сидит за рабочим столом. Позади него простирается во всю стену карта, на которой не найти ни городов, ни рек, ни железных дорог. Прочесть ее под силу только геологу, потому что эта карта — чертеж недр нашей страны. Мы едва разбираем, где тут Уральский хребет, справа от него широкое пространство, залитое светло-коричневой краской. Западно-Сибирская низменность. То самое гигантское поисковое поле, куда отправляются тюменские нефтеразведчики.

Эрвье без труда догадывается, о чем подумали гости, разглядывающие на карте самую большую низменность мира.

— Да, именно здесь обнаружена перспективнейшая нефтяная провинция.

Нас удивляет спокойная и какая-то прозаично-учрежденческая интонация в его голосе. О «Третьем Баку» он говорит, будто о дачном поселке, где провел не самый лучший свой отпуск.

Еще недавно геологи, если речь заходила о Западно-Сибирской низменности, без особого энтузиазма констатировали: между Уралом и Енисеем лежит величайшая равнина планеты. На протяжении многих миллионов лет, добавляли они, низменность то опускалась, скрываясь под океанскими волнами, то снова поднималась. Да и в наше время, как утверждают тектоники, она постепенно оседает. Миллиметра на полтора в год. Теперь геологи говорят: низменность — это глубокая чаша (до четырех километров), расположенная на «подносе» гранитов и порфиритов, диабазов и глинистых сланцев. И наполнена она уникальными нефтяными месторождениями.

— Действительно, уникальными, — подтверждает Эрвье. — В Западной Сибири почти каждая пятая залежь оказывается крупной. И в каждой — по нескольку нефтяных пластов.

Мы и раньше слышали от специалистов, что за более чем вековую историю нефтяной промышленности впервые пришлось столкнуться с подобной аномалией.

— Заметьте, — обращается Эрвье к карте, — почти все открытые месторождения расположены по берегам рек или вблизи них. Может, тут какая-то необъяснимая связь нефти с реками? Нет! Никакой связи! Мы пока снимаем только «сливки». Находим нефть там, где можно к ней подступиться.

Конечно, говорить сейчас о низменности как о богатейшем нефтяном бассейне все равно что утверждать: Волга впадает в Каспийское море. Но ведь сибирская нефть имеет свою историю! «У нее нелегкая судьба», — заметил Эрвье. И он вспоминает академика И. М. Губкина. Этот ученый-коммунист еще в 1932 году на Уральской сессии АН СССР первый сказал: «Ищите нефть в Зауралье» — и призвал геологов начать исследования. Но где? Западная Сибирь велика. Она мало изучена и населена. Где же закладывать скважины? Шансы на успех были ничтожны. Бурили на восточных склонах Урала и на Ишиме, около Тюмени и на Ямале. А нефти не было. Зато у искателей появились недруги.

Нефтеразведчикам, как сказал Эрвье, долго не верили. Даже некоторые маститые ученые. Одни из духа противоречия. Другие пугались труднейших природных условий разведки среди необозримых болотистых и таежных просторов. Скептики и маловеры твердили одно: надо искать нефть в старых, известных уже районах.

— Конечно, вернее искать нефть там, где она уже есть. И все-таки истина в том, что всегда нужно искать новое. В Баку трудно найти «Второе Баку». Не верю, что и в Татарии можно открыть «вторую Татарию», вряд ли повторится «Ромашка»!

Были среди недругов сибирской нефти и такие, которых ничто не могло разубедить. Даже тогда, когда первые нефтяные караваны пошли по Иртышу, они продолжали упорствовать— злорадствовать при неудачах, препятствовать изыскателям.

— У нашей нефти, однако, было больше друзей, чем врагов. Те, кто работал в поле, верили — найдем. На том стояли твердо. И еще верил в нефть один человек — секретарь обкома партии Протозанов. Горный инженер по специальности, он понимал нас лучше, чем иные специалисты.

Нашу беседу прерывает заместитель начальника геоуправления. Он входит взволнованный и протягивает Эрвье бутылку, наполненную нефтью.

— Вот, прилетела с Ваха, с десятой буровой.

— Проба с нового месторождения, — поясняет Эрвье.

Он вынимает резиновую пробку, прикладывает ладонь к горлышку бутылки и резко опрокидывает ее. На ладони остается коричневое маслянистое пятно. Юрий Георгиевич долго и сосредоточенно растирает его. А мы следим за этой процедурой, не понимая, зачем собеседнику понадобилось пачкать руки.

— Нормально. Давайте на анализ.

Мы, конечно, любопытствуем относительно заманчивой (в качестве сувенира, например) бутылки и ее содержимого. И узнаем: проба, которую Эрвье исследовал старинным способом, прибыла с обского притока — Северного Ваха. Там вырвался на поверхность мощный фонтан — первенец очередного месторождения.

А кто же дал жизнь самому первому месторождению? Кто прежде всех увидел сибирскую нефть? В экспедиции Колумба, скажем, первым разглядел неведомый берег на горизонте матрос на мачте. И он воскликнул: «Земля!» Как же выглядело открытие нефти в безбрежном океане тюменской тайги?

Когда мы спрашивали об этом, то, понятно, знали, что нефть в одиночку не ищут. Это подвиг многих. В поисках такого богатства бесполезно надеяться на счастливую удачу. И все-таки кто же первым на геологическом корабле воскликнул: «Нефть!»?

— Первым увидел ее Семен Урусов, буровой мастер. А дело было так… Почти три года его бригада кочевала по Северному Зауралью. Бурили там и сям. Толку никакого. Когда вспоминаешь об этом, диву даешься: откуда только люди силы брали. Наверное, от своего бригадира. Сам Урусов — сибиряк. С Тобола. Фронтовик к тому же. Закончил войну в Чехословакии. Хотя бурильщиком только после войны стал, но мастерства достиг большого.

В пятьдесят девятом урусовцы заложили седьмую скважину. Места вокруг — шаимская глухомань. Глухари на буровую садились. Но именно в болотистых низинах между Кондой и Мулымьей сейсморазведка обнаружила нефтегазоносные структуры. И буровики делали свое дело — сверлили землю.

И вот однажды в пересменок Урусов увидел у подножия вышки черный ручей. Смотрел, смотрел на него, а потом будто очнулся и закричал на всю тайгу: «Пошла!» Прибежал на крик геолог Завьялов. Смотрит: нефть из скважины сочится. Да все гуще. Расползается по дну котлована. А тут смена подошла. И Урусов приказал: «Гаси, папиросы, ребята!»

Вот так пришла первая сибирская нефть. Просто пришла. Без фонтана.

Услышав этот рассказ, мы сожалеем, что не удастся, пожалуй, нам побывать на шаимской скважине-первооткрывательнице^ Уж очень далеко до нее. И в стороне от маршрута нашего путешествия. Но Эрвье обнадеживает:

— Беда небольшая. И поправимая. Путь у вас дальний. Поплывете мимо новых нефтяных городов — Правдинска, Сургута, Нефтеюганска, Нижневартовского. Особенно советую побывать в Нефтеюганске, на шестьдесят второй скважине. Она первой дала промышленную сибирскую нефть. Не исключено, что посчастливится самим увидеть, как рождаются фонтаны. Вот тогда и почувствуете себя нефтяными Колумбами.