— Вот и ломаю голову, что им написать. Хочется рассказать о Лагутине. Это наш самый знаменитый буровой мастер. Очень хочется! Не получается, однако. Ему самому только что звонил домой. Да сказали, что улетел на юг.

— А чем же он знаменит? — спрашиваем мы с надеждой хоть как-то ободрить секретаря горкома.

— Чем? Да всем! Вы его не знаете? И ничего не слышали? Ну, что вы. Интересный человек. Молодой, горячий. Настойчивый. И конечно, мастер, каких мало. В бригаде его уважают.

Володя задумывается. Словно проверяет себя: не перехвалил ли знаменитого мастера.

— Понимаете, не сразу раскроется он первому встречному. Когда я в первый раз прилетел к нему на буровую, запомнилось, как посмотрел он недоверчиво. Много расспрашивал, а сам не рассказывал. Я думаю, это потому, что ему пришлось пережить в войну много. Мальчишкой партизанил. В Крымских катакомбах. Ходил в разведку. И очень часто с одним человеком. А тот оказался предателем. Потом на глазах у Лагутина расстреляли двух его братьев.

Он и на фронте воевал. А после войны на родину не вернулся. Сразу в Сибирь поехал. С тех пор все на буровой.

Часто вот слышишь: Гагарину или какому-нибудь нашему ученому присвоили за границей звание почетного гражданина города. Здорово, правда? Как это сильно звучит: почетный гражданин города! У нас это почему-то не заведено. А если бы было такое, Лагутину первому, думаю, присвоили бы звание почетного гражданина Сургута. Он же первую скважину в нашем районе пробурил! В пятьдесят первом. Она всем другим скважинам нынешним мамашей приходится.

Геологи не нахвалятся им. Говорят, что он, как никакой другой мастер, понимает, зачем нужно без конца поднимать керн, простреливать пласты. Понимает, что это не прихоть геолога, с которым вместе ищут нефть. И дружбой с ним дорожат. Не то что с иными бригадирами. Знаете, бывают такие: геологу в глаза «да-да, конечно…», а отвернется — пустит вслед недоброе слово.

А был случай, когда он бурил сразу две скважины: свою и соседнюю. На другой-то мастер заболел в самое горячее время. Да и бригада там была неважная: нытики подобрались. В общем, отправил Лагутин их с буровой по домам. Разделил своих на две бригады и начал действовать. Отстоит вахту на одной скважине — и на другую. Вставал на лыжи — да через болота и тайгу четырнадцать километров. Постоит вахту — и обратно. Когда он спал, никто не знает. А если и удавалось прилечь, все слышал сквозь сон. Чуть не так зашумели моторы, чуть не так загудела колонна — тут же на ногах. Добурили обе скважины до заданной глубины. Дошли до нефти.

Недавно летал я к нему. Теперь он на новом месторождении — Вынгинском. Буровая стоит на краю болота, у самой сосновой гряды. Места не очень веселые. А работают с улыбкой. Разговоров на вахте мало: при шуме моторов не очень-то побеседуешь. Вот они улыбками и разговаривают. Люди у него, как на подбор. Многие старше возрастом. Тоже фронтовики. А он вот — один такой. Во всем мастер — и к человеку подойти, и к нефти.

И чем иной раз берет? Фантазией! Сидит, например, вся бригада в балке. Греются. Буржуйка гудит. Шутки летят. А морозище над болотом такой — воздух в горле застревает. Ветер крепкий — раскачивает тросы буровой и саму вышку. И надо идти туда — опять греть инструмент у дизелей, над костром, а то и струей пара. Иначе в руки не возьмешь — металл порвет в лоскуты кожу на ладонях.

А Лагутин знает об этом и разговор заводит о космических ракетах. Каждый, понятно, что-нибудь интересное вспомнит. И он замечает, как бы между прочим, что реактивное топливо имеет нефтяную основу.

Мне понравилось еще, что он умеет и ошибки свои признавать. Как-то прилетела комиссия обследовать лагутинскую буровую. И старший из комиссии замечание мастеру сделал: грязновато, дескать, в балках. А он ответил, что ребята решили больше не сквернословить, а кто выругается, тот и приборку будет делать. Так бригада постановила. Ему возразили, конечно, что это не метод для бригады коммунистического труда. «Ладно, придумаем другой метод», — согласился Лагутин.

Эх, был бы я писателем — большой роман о Лагутине написал. Глыба человек. Нашел же счастье в том, что всегда первый. А то все читаешь о каких-то странных людях. Выходит, приезжают к нам в Сибирь одни романтики, неудачники да любители длинного рубля.

Секретарь горкома с таким жаром рассказывает все это, расхаживая по маленькой комнате, что нам захотелось взглянуть на Лагутина. Впрочем, мы забыли совсем — он же уехал. Как не пожалеть об этом: опять не везет в этот трудный воскресный день. А секретарь горкома снова вздыхает:

— Конечно, надо написать однополчанам о Лагутине. Но как? Не знаю.

Вот чудак! Он еще размышляет.

— Да напиши все, что нам только что рассказал, — советуем ему.

Когда звонит сургутский колокол

Оставив секретаря райкома комсомола дописывать письмо однополчанам, мы идем побродить по Сургуту. Надо же как-то «добить» это несчастливое воскресенье!

Ходим по земляным и дощатым тротуарам, вдоль которых высятся поленницы колотых дров. Встречаем невыразительные физиономии вросших в землю домишек за цветочными палисадниками. Видим магазин с витриной уцененных товаров, где лежат пятирублевые скрипки и патефоны, невероятно дешевые боты наших прабабушек, бусы и прочий утиль, который, казалось, безвозвратно уж канул в Лету, однако нет — вынырнул на берегах Оби. Рядом афиши приглашают во Дворец культуры на новую французскую кинокомедию. Читаем вывески и таблички на бревенчатых фасадах.

Никакой экзотики. Никаких достопримечательностей. В молодых сибирских городах, понятно, не отыщешь ни памятников старины, ни мемориальных досок. Откуда им взяться. Но ведь Сургут пережил тридцать семь десятилетий! И напоминает о том, как много лет за плечами этого города, одна лишь, пожалуй, древность — колокол.

Он висит на вершине пожарной вышки, похожей на звонницу. А поскольку брандмейстеры не знают выходных, мы находим за воротами пожарной части дежурную команду, занятую игрой в домино. Спрашиваем их, нельзя ли поближе рассмотреть колокол. Не отрываясь от игры, один из команды кивает на лестницу.

С шестиугольной деревянной площадки можно обозреть весь город с его окрестностями. Внизу — почерневшие крыши, лоскутья огородов. Старый Сургут. Налево — побеленные стены домов, за которыми склады и промбазы. Новый пригород нефтяников. Впереди — роскошная шуба кедровой и сосновой тайги. Необозримый парк отдыха и зеленая зона Сургута. Направо — самая длинная здешняя улица, которая привела нас от речного порта. Там — Черный мыс.

Позади — Обская низина. Расползлись по широкой пойме бесчисленные протоки. Лежит тяжелое серое тело реки. Только в одном месте — у Черного мыса — изгибом своим она касается коренного берега. Понятно теперь, почему нельзя по воде подойти к самому Сургуту — отрезан от Оби островами и мелкими протоками. Наверное, лишь в высокую воду подходят большие теплоходы к центру города.

И еще одна необыкновенная картина открывается нам. По всем дорогам — сухопутным и водным — возвращается домой сургутский люд. Из тайги выезжают автобусы. По тропам идут люди с ведрами и корзинами. С обских островов торопятся лодочные флотилии. Вот-вот этот воскресный прилив затопит весь город.

Ну, а что же колокол? Каков он вблизи? Отлитый из звонкого металла, он висит, притянутый за ухо под шатровый верх. Стоит прикоснуться железом языка к его краю, как высокая нота срывается из-под пологого конуса. Не сравнишь ее, конечно, с колокольной октавой ростовского кремля, что записана уже на долгоиграющую пластинку.

Но как он попал на дозорную вышку? Наверное, прислан был из московской или иной епархии в подарок сургутским миссионерам, а после одного из пожаров больше не поднимали его под шатер колокольни. И лежал без надобности, пока смекалистый сургутянин не приспособил его для пожарного набата.

На звонких боках его, кроме стершейся ленты орнамента по самому низу, шрамов и царапин, нет никаких других отметок. В том числе и о его происхождении.