— Неужели хуже этих мест? — с сомнением спросил кто-то, отставив миску.
— Здешние места летом — курорт. Вода-то надежней болот. Чем озеро не гидропорт? На нем и жилье ставить можно. И гнуса меньше. Ну, а как зимой будет — сами увидите.
Разговор заходит о нефти. Парни, как нам кажется, чуть-чуть завидуют буровикам: и тому, что они торными дорогами ходят, и тому, что артели у них побольше, и тому, что живут они все ожиданием большого праздника — нефтяного фонтана. И Иван Борисович поддерживает их:
— Обида иной раз берет. Вот мы пройдем первыми эти озера. Придут следом буровики, поставят вышки, просверлят скважину — и даст она нефть. Им почет. О них разговор. А вспомнит кто, как мы на себя все принимали?
— И заметь, Борисыч, — вставляет кто-то, — техника у них всегда лучше и удобств больше.
— А у нас такие виртуозы работают — цены им нет. Если уж тракторист в партии, то везде пройдет. Ничем его не остановить. Ухнет иной раз с трактором в болото — по самую кабину. Выпрыгнет, разденется, мороз не мороз, а ныряет под трактор, пока трос буксирный не зацепит. И такие не бегут на Большую землю, не ищут, где полегче.
Бригадир задумывается о чем-то. Потом берет протянутую кружку обжигающего чая, отхлебывает из нее и отставляет в сторону.
— Могу понять: нас, сейсмиков, больше, чем буровиков, буровиков больше, чем геологов. Им и почет, хотя дорогу к нефти торили другие.
Наверное, он прав. Кто-то сказал: нет дорог от скалы к скале, от бесплодной земли к бесплодной земле, а есть дороги от родника к роднику, от деревни к деревне. И если даже дорога идет в пустыню, значит, она соединяет оазисы и людей. Но это не имеет никакого отношения к сейсмикам, ибо такая роскошь, как дорога, не встречается на их пути. У них есть только маршруты. А накатанные трассы появляются после того, как они пройдут первыми.
Всегда считалось подвигом пройти там, где до того никто не бывал. И тем большей отвагой наделяли первопроходцев, чем меньше было у них последователей. Но если тем путем проходили многие, подвиг превращался в заурядное событие. Но почему выветриваются из памяти имена первых? За давностью лет? Может быть. Однако и в наше время люди пробираются там, где не ступала нога предшественников. Почему же небрежны мы к их заслуге? Почему известны имена тех, кто, превозмогая себя, первым побеждает вершину и оставляет под пирамидой камней записку со своим именем? Да, такова традиция. Но не человек ли создает традиции?
Мы размышляем об этом под монотонный гул мотора, возвращаясь в Ханты-Мансийск. Полет предоставил нам возможность увидеть ужасающие просторы Северного Приобья. Опять те же болотные топи и неглубокие блюдца черных озер, тот же невероятный разлив Оби. По-прежнему ни одной крыши, если не считать брошенный чум безвестного ханта. И в конце пути та же Самарова гора — одинокий остров в поистине океанском просторе пресных вод.
Приводнив АН-20, старший пилот облегченно вздохнул.
— Ну, кажется, без приключений сели. А то ведь каждый раз кто-нибудь под поплавки лезет. Представляете: недавно заходим на посадку, а внизу два чудака в катере с судового хода ушли и гонят поперек реки.
Нам ничего не оставалось, как посочувствовать летчикам и возмутиться бездарностью двух речных лихачей.
В погоню за нефтевозом
Последнюю ночь в Ханты-Мансийске мы провели на пристанском дебаркадере. Нельзя сказать, чтобы нас прельстил комфорт этого плавучего двухэтажного здания. Не было иного выхода. На всем берегу не смогли отыскать надежной стоянки для «Горизонта» — ни бухты, ни залива со спокойной водой. Самая тихая стоянка нашлась в самом шумном месте города — на речной пристани. За широкой «спиной» дебаркадера нашему катеру не угрожали ни ветер, ни волна.
Расставшись с «Горизонтом» на одну только ночь, мы оказались в проигрыше. За одиночные комнатенки — каюты для транзитных пассажиров — пришлось заплатить бессонницей. Это была слишком дорогая цена за прекрасный вид из окна на Иртыш. Потому что на вокзале как на вокзале. В том числе и речном.
Транзитному пассажиру приходится жить на дебаркадере сутки, двое, а то и неделю. Даже самое надежное снотворное — усталость — не помогает забыться, когда подваливает к причалу «Ракета», теплоход или местный трамвайчик. Что тут начинается!.. Кровать под тобой зыблется, как при землетрясении в пять баллов. Это волна раскачивает махину дебаркадера. Явственно слышишь все команды капитана, перебранку матросов с береговым шкипером, ошалелые вопли встречающих и ответные встречаемых. Каждый теплоход ожидает пестрая ватага пристанских джентельменов, которая бросается на штурм самоходного буфета. С блеском в глазах ломятся они навстречу толпе, сокрушая даже гвардейского роста вахтенных у трапа. Крик и топот сотрясают дебаркадер от днища до крыши. А в финале этой драмы — при отходе теплохода — из всех судовых динамиков звучит бравый голос популярного певца или жаркий темп джазовой мелодии.
Зато утром чувствуешь себя бесконечно счастливым: ночь позади. Впрочем, то утро мы не могли назвать счастливым.
Вот уж действительно: не повезет так не повезет! Принялись заводить катер, чтобы плыть дальше, а он не хочет нас везти. Включишь зажигание — не заводится мотор. Впервые с ним такое: чихает да кашляет. Уж не простудился ли прохладной ночью?
Страшные догадки сменяют одна другую. Отказал бензонасос? Прохудился поплавок в карбюраторе. Или, чего доброго, жиклер потеряли? Призываем на помощь остатки хладнокровия. Проверяем все тщательным образом! И в первую очередь карбюратор. На него падает самое большое подозрение. Вскрываем его и выбираем ладонь грязи, закупорившей все моторные аорты и артерии. Откуда она? Неужели?.. Но ведь бензин брали на складе речного порта.
И все-таки качаем бензин из бака. В молочную бутылку. Чтобы до конца убедиться в кристальной чистоте авторитета Ханты-Мансийского порта. А когда наливаем, видим через стекло мутную жидкость.
— Н-да… Интересно, чего нам налили? По цвету это не похоже ни на одну из горючих смесей, включая нефть. По запаху— тоже. Ну, а дегустировать содержимое рискованно.
Пока таким образом размышляем о происхождении бурой жидкости и высказываем разные предположения, муть оседает. И видно, как в удивительной пропорции («фифти-фифти» — половина на половину — сказал бы англичанин) в бутылке присутствует желтоватая иртышская вода и розоватый этилированный бензин № 66.
В великом гневе торопимся к начальнику речного порта.
— Вот этим, — мы ставим перед ним на стол молочную бутылку с двухцветной смесью, — заправили вчера наш катер.
— Ну и что? Бывает, — миролюбиво произносит дородный хозяин кабинета. — Шоферы с автопогрузчиков тоже частенько жалуются. Сам недавно на таком бензине попался. Зачах моторчик посреди Иртыша.
— А если мы зачахнем на безлюдной реке?
— Понятное дело. На воде-то плохо, когда в моторе вода, — добродушно соглашается он.
— У нас ее в баке и канистрах триста семьдесят литров, — прокурорским тоном продолжаем мы.
— Как расплатиться с вами, не знаю. Другого бензина на складе нет. Попробую одолжить у соседей.
Последующие события разворачиваются так. Приходит катер, берет на буксир «Горизонт» и тащит его поперек Иртыша к противоположному берегу, где стоит плавучая заправочная. Начальник здешнего склада ГСМ залезает по стремянке на высоченный бак с серебристыми боками, бросает в отверстие конец шланга и приказывает качать.
Один из нас берется за полированные ручки насоса, а другой ждет, когда покажется струя долгожданного бензина.
— Ну, как? Течет? — спрашивает Борис.
— Пока нет, — ответствуем Владимир.
— То есть как нет?! Ты что? Сними сейчас же ногу со шланга! Слышишь?
— Между прочим, ты в свой бак качаешь, а не в чужой. Мог бы и постараться!
Не известно, сколь долго бы продолжался этот диалог, если б не послышалась команда начальника склада: «Эй! Остановись!»
Что такое? Дядя-гэсээмщик, как мы назвали его между собой, спускается по стремянке, берет в руки шланг и, перебирая его, куда-то удаляется. Потом возвращается, пинает ногой резиновый жгут и констатирует: «Так и есть: из одного бака в другой бензин прогнали».
