Нѣмецкая система пріученія къ чистотѣ и порядку, сказывалась и въ умываніи: при проходѣ на сквознякѣ имѣлось двѣ ванны и во дворъ форта былъ проведенъ водопроводъ, но онъ обладалъ фатальнымъ свойствомъ портиться и недѣйствовать черезъ каждые 2–3 дня, починка же его занимала не менѣе двухъ дней времени. Такимъ образомъ, водопроводъ дѣйствовалъ не болѣе двухъ-трехъ дней въ недѣлю. Тогда для кухни привозили воду въ бочкѣ, но для умыванія и чаепитія это считали невозможнымъ: «помилуйте, бочка воды стоитъ 10 марокъ», — говорилъ комендантъ, совершенно забывая, что на нашемъ столованій и на лавочкѣ (кантинѣ) онъ получалъ чистаго дохода 50—100 марокъ въ день. Въ такихъ случаяхъ мы съ вечера подставляли ведра, кувшины, миски подъ водосточныя трубы, собирали воду и дѣлили ее потомъ между собою. Приходилось, когда по кружкѣ, когда по полъкружки на человѣка на умываніе и на питье вмѣстѣ. О ваннѣ при такихъ условіяхъ, конечно, нечего было и думать.
День на форту распредѣлялся такъ: отъ 7 до 8 час. утра полагалось встать, умыться въ полъ кружкѣ или когда воду достать можно было, то въ грязной глиняной мискѣ. Затѣмъ подавалась кружка кофе иногда съ молокомъ, иногда безъ него. Тутъ же выдавалось около 3/4 фунта хлѣба съ примѣсью до 50 % картофеля. Въ 8 час. 30 мин. утра, обязательно, несмотря на погоду, всѣ должны были выйти изъ помѣщенія и производилась уборка его. Въ 9 час. строились на повѣрку. Повѣрялъ фельдфебель, потомъ приходилъ комендантъ, все добивавшійся отъ насъ, чтобы мы ему громко отвѣчали на привѣтствіе. Онъ произносилъ длинныя рѣчи съ цѣлью поучать насъ нѣмецкой культурѣ и кричалъ на тѣхъ, кто дерзалъ почему либо улыбнуться. Вся процедура длилась не менѣе полчаса и освободить отъ нее могъ только нѣмецкій врачъ, появлявшійся изрѣдка, главнымъ образомъ, на прививки и почти неуловимый въ другое время. Когда я послѣ одной прививки лежалъ почти въ безпамятствѣ, съ температурой свыше 40 градусовъ, и не вышелъ на вечернюю повѣрку, то фельдфебель Симонъ кричалъ на меня и старался за ноги стащить съ кровати, но видя, что я совершенно не реагирую на его приставанія, оставилъ меня въ покоѣ. Въ 12 час. намъ давали обѣдъ изъ 2 блюдъ: обычно водянистый супъ въ мискахъ и не очищенная картошка съ селедкой, клавшіяся прямо на грязный, ничѣмъ, не покрытый столъ. Въ 5 час. вечера опять повѣрка (для разнообразія иногда устраивалась и третья повѣрка днемъ). Затѣмъ ужинъ — картошка съ селедкой или супъ, иногда картофель и кусочекъ масла или кусочекъ сыра (теперь о такой роскоши давно позабыли). Послѣ 8 или 9 час… вечера выходить на дворъ воспрещалось. Мало того, когда однажды ночью 2 офицера случайно вмѣстѣ шли изъ отхожаго мѣста, то часовой хотѣлъ по нимъ стрѣлять. На жалобу, принесенную коменданту, тотъ объявилъ, что часовой совершенно правъ, что ходить ночью въ отхожее мѣсто можно только по одиночкѣ и намъ слѣдуетъ для этого установить между собою очередь (насъ было до 150 человѣкъ, жившихъ въ 4–5 помѣщеніяхъ) и что все это дѣлается для нашего блага.
«Возможно, что комендантъ Динтеръ не зналъ, что творилъ. Мнѣ вспоминается разсказъ одного товарища, котораго погнали раньше меня пѣшкомъ на Праснышъ вмѣстѣ съ партіей плѣнныхъ солдатъ. Когда проводили ихъ мимо одной деревни (названіе забылъ) къ одному изъ солдатъ, мѣстному уроженцу, подбѣжала его жена съ дѣтишками, бросилась къ нему на шею, плача. Конвойный нѣмецъ, довольно добродушно показываетъ ему, что, молъ, надо идти, а баба повисла на шеѣ, плачетъ и не пускаетъ. Тогда нѣмецъ спокойно стрѣляетъ въ него, убиваетъ и бѣжитъ догонять свою партію. Такая безсознательная, странная и нежданная жестокость очень характерна для нѣмцевъ, этихъ деревянныхъ людей. Если онъ буквально исполняетъ приказанія старшихъ, или велѣніе уставовъ, то совѣсть его нисколько не отягощается содѣяннымъ имъ. Исполнявшій на форту должность фельдшера, студентъ-медикъ 2-го курса, выслушавъ жалобы одного офицера съ удивленіемъ отвѣтилъ: «Неужели вы не понимаете, что плѣнный (гефангенеръ) долженъ содержаться въ тюрьмѣ (гефенгнисъ)». Съ точки зрѣнія нѣмецкаго языка и нѣмецкаго разсудка это очень логично.
Прислугой къ офицерамъ, примѣрно по одному на десять человѣкъ, назначались наши плѣнные нижніе чины, но по особому выбору комендатуры. Почти всѣ они слѣдили да нами и доносили обо всемъ нѣмцамъ. Они старались разузнать, нѣтъ ли при насъ знаменъ, важныхъ документовъ, не готовится ли побѣгъ или бунтъ. Достаточно было собраться нѣсколькимъ офицерамъ, чтобы около нихъ вырастала и терлась фигура такого нѣмецкаго соглядатая. Одинъ изъ нихъ, пристыженный нами, впалъ въ отчаяніе, и съ нимъ сдѣлался нервный припадокъ. Онъ сталъ разбрасывать полученныя отъ нѣмцевъ за предательство деньги и во время повѣрки бросился на коменданта и сталъ душить его. Его посадили въ сумасшедшій домъ. Нижнихъ чиновъ, отказывавшихся отъ такой позорной службы — шпіонить за своими же офицерами, — обыкновенно немедленно высылали обратно въ солдатскіе лагери или на работы.
Вообще, въ плѣну насъ окутала атмосфера шпіонажа, пропаганды и провокаціи. Пользуясь тѣмъ, что попадающіеся въ плѣнъ съ разныхъ участковъ фронта офицеры часто совсѣмъ не знаютъ другъ друга, часто нѣмцы посылаютъ подъ видомъ офицеровъ своихъ переодѣтыхъ агентовъ, обнаруживавшихъ нерѣдко полное незнаніе, не только офицерскаго, но и солдатскаго быта. Являлись субъекты съ 5 Георгіями, съ аксельбантомъ на лѣвомъ плечѣ и т. д. Кромѣ того, въ широкихъ размѣрахъ распространялась спеціально-провокаціонная литература, и велась пропаганда отдѣленія окраинъ отъ Россіи, конечно, подъ нѣмецкимъ протекторатомъ.
Какъ я уже говорилъ, въ карантинныхъ лагеряхъ дѣлаютъ прививки. Прививки, конечно, дѣлались, не справляясь ни съ желаніемъ, ни съ состояніемъ здоровья плѣннаго. Со мною прибылъ изъ Ново-Георгіевска раненый капитанъ ополченія Ржевскій, мужчина атлетическаго сложенія и цвѣтущаго здоровья. Во время прививокъ онъ расхворался; при мнѣ нѣмецъ-фельдшеръ докладывалъ нѣмецкому врачу Георгу Тейхману, что у Ржевскаго температура около 39 и прививку ему дѣлать нельзя. Но Тейхманъ приказалъ его привести и сдѣлать прививку насильно. Черезъ три дня Ржевскій умеръ въ нѣмецкомъ госпиталѣ (въ октябрѣ 1915 года). Для прививки насъ собирали во дворѣ, гдѣ мы сбрасывали шинели, затѣмъ мы входили въ небольшой казематъ, въ которомъ и дѣлали вспрыскиванія, почти не дезинфекцируя иглы, а затѣмъ выгоняли на дворъ одѣваться.
Раненныхъ или совсѣмъ не перевязывали, или клали непосредственно на рану кусокъ грязной древесной ваты. На гноящуюся рану на мѣстѣ моего лѣваго глаза приготовили постоянную повязку, вырѣзанную изъ старыхъ грязныхъ солдатскихъ штановъ подшитыхъ холстомъ. По счастью у насъ сохранились бинты и немного борной кислоты и мы перевязывались сами. Въ результатѣ такого леченія, у меня получилось неправильное срощеніе наружныхъ краевъ раны, которая гноится и до сихъ поръ, такъ какъ я не могъ добиться операціи — выпущенія остатковъ глаза, вслѣдствіе чего и мой правый глазъ, и безъ того слабый и поврежденный, прогрессивно слѣпнетъ.
Письма разрѣшалось писать по 8 открытокъ въ мѣсяцъ. Вмѣсто 2 открытокъ можно было посылать одно закрытое письмо. Письма разрѣшалось писать только карандашемъ и нежелательныя слова вытирались резинкой, что иногда совершенно искажало смыслъ написаннаго, напримѣръ, когда перестали выдавать полностью денежные переводы, то одинъ, офицеръ написалъ домой: «Денегъ не присылайте», писалъ онъ это неоднократно, причемъ каждый разъ слово «не» было вытираемо, и деньги продолжали высылать.
«Въ 10-хъ числахъ октября младшимъ офицерскимъ чинамъ разрѣшили надѣть погоны и кокарды. Въ 20-хъ числахъ насъ перевели изъ форта въ общій лагерь Нейссе. Въ этомъ лагерѣ было до 700 русскихъ офицеровъ, около 40 французовъ и человѣкъ 15 англичанъ. Размѣщены офицеры были въ 12 двухъ-этажныхъ досчатыхъ баракахъ, по 4 комнаты въ каждомъ этажѣ. Въ комнатѣ примѣрно по 10 человѣкъ и на нихъ одинъ деньщикъ. Въ комнатѣ полагалось на каждаго офицера кровать, такого же свойства, какъ и на форту, по табуреткѣ или стулу (для капитановъ и выше). На всѣхъ 2 стола, 2 шкафа, 2 глиняныхъ кувшина для воды, 2 миски (для умыванья и мытья посуды). Освѣщались комнаты до 10 час. вечера электричествомъ, но довольно скудно. Имѣлись двѣ желѣзныя печки, но угля даютъ мало и благодаря тонкимъ досчатымъ стѣнамъ, черезъ которыя продувало, къ утру температура бывала лишь немного выше нуля. Бараки стоятъ въ 3 ряда по 4 барака въ ряду. Между бараками разстояніе около 2 саженъ. Ходить можно между и кругомъ бараковъ и по маленькой площадкѣ, на которой строятся на повѣрки. Все пространство съ трехъ сторонъ окружено заборомъ и проволочнымъ загражденіемъ, а съ четвертой стороны, примыкающей къ казармамъ, гдѣ размѣщены германскіе солдаты, — двойнымъ рядомъ проволочныхъ загражденій. Кромѣ бараковъ имѣется: 2 манежа, изъ которыхъ въ одномъ плѣнные устроили церковь, а въ другомъ собираются на повѣрку въ сильное ненастье и завели на экономическія деньги (отъ лагерной лавки) нѣсколько гимнастическихъ приборовъ и сцену, гдѣ иногда плѣнные устраиваютъ концерты и любительскіе спектакли. Затѣмъ имѣются конюшня, въ которой живутъ нижніе чины (офицерская прислуга) и устроена столовая и кухня для половины, офицеровъ и двухъэтажное небольшое зданіе унтеръофицерскаго собранія, гдѣ помѣщается лавочка (кантина) и столовая и кухня для другой половины офицеровъ. Кромѣ того, имѣется два отхожихъ мѣста, куда пускаютъ отъ утренней до вечерней зори. Послѣ вечерней зори никто изъ бараковъ не выпускается. Въ прихожую бараковъ ставятъ параши. День распредѣленъ приблизительно такъ же, какъ на форту. Въ хорошую погоду иногда (не чаще одного раза въ недѣлю) устраивались прогулки, въ окрестности на 2–3 часа. Водили насъ командами въ строю, окруженными цѣпью часовыхъ съ заряженными винтовками, словомъ, такъ, какъ у насъ водятъ арестантовъ. Разъ въ недѣлю водятъ командами подъ душъ въ 10 человѣкъ подъ конвоемъ, хотя душъ всего въ нѣсколькихъ шагахъ, въ казармахъ германскихъ солдатъ. На мытье дается 1/4 часа. Общенія съ частными жителями нѣтъ. Только разъ въ недѣлю къ проволочному загражденію на полъчаса допускаются прачки, которымъ путемъ перебрасыванія черезъ проволоку, отдается бѣлье въ мойку, но уже осмотрѣнное нѣмецкими солдатами. Кромѣ того, одинъ разъ въ недѣлю приходилъ нѣмецъ-портной, принимавшій заказы.
