Куницынъ, въ лагерѣ Пруссишъ-Голландъ, прислалъ мнѣ письмо, въ которомъ, описывая жизнь въ лагерѣ Брандербургъ, сообщаетъ, что въ ноябрѣ — декабрѣ 1915 года умирало по 36–40 челов. въ день и объясняетъ: «и это происходило благодаря воздушныхъ покоевъ и доброкачественной пищѣ, каковой хуже не можетъ быть».

Докторъ Корнаковскій, дивизіонный врачъ 6-й пѣх. дивизіи (гор. Ровно, Волынской губ., собственный домъ), разсказалъ мнѣ:

«Въ плѣнъ я попалъ осенью. 1914 года. Я стоялъ въ линейкѣ Краснаго креста. Ко мнѣ подбѣжалъ нѣмецкій фельдфебель. Несмотря на мой Красный Крестъ и старость, онъ крикнулъ мнѣ: «руссише швайнъ» и грубо сталъ срывать съ меня аммуницію. Нѣсколько верстъ до желѣзнодорожной станціи мы шли пѣшкомъ, а затѣмъ насъ, врачей, и нѣкоторыхъ офицеровъ помѣстили въ вагоны III класса, а остальныхъ офицеровъ помѣстили вмѣстѣ съ нижними чипами въ товарный вагонъ, причемъ они были тамъ заперты. Ихъ не выпускали оттуда и для отправленія своихъ естественныхъ надобностей; они пользовались сохранившимся кое у кого котелками и другой посудой. Насъ должны были везти въ лагерь Нейсе, но, очевидно, для показа насъ возили по различнымъ городамъ Восточной Германіи, прежде чѣмъ завезли въ этотъ лагерь. Въ Нейсѣ мы пробыли нѣсколько дней и внезапно были отправлены въ Крейфельдъ. Послѣ мы узнали, что внезапность нашей отправки была связана съ наступленіемъ русскихъ войскъ. Насъ опять повезли не прямымъ путемъ, а окольными, причемъ на станціяхъ, даже второстепенныхъ, они умышленно долго задерживали насъ и распространяли слухъ, что пріѣхала «свѣжая» партія плѣнныхъ, и приглашали жителей посмотрѣть на насъ. Народъ сходился къ вагонамъ и издѣвался надъ нами. Насъ ругали: «русская сволочь», «русскія свинья», грозили намъ кулаками. Они проводили рукой по своему горлу, желая, очевидно, показать, что насъ нужно рѣзать и что насъ, очевидно, ждетъ эта участь. Когда насъ привезли въ Крейфельдъ, то насъ окружила толпа солдатъ, несмотря на присутствіе конвоя, и потрясая кулаками передъ самымъ нашимъ лицомъ, ругала насъ, кто какъ умѣлъ. Мы, врачи, не пользовались тамъ никакой свободой. Только въ 3-хъ лагеряхъ изъ тѣхъ, въ которыхъ мнѣ пришлось побывать во время плѣна, мнѣ разрѣшалось выходить за проволоку и то съ часовымъ, несмотря на мой преклонный возрастъ. Въ остальныхъ же лагеряхъ держали взаперти. Поэтому я за 2 года 8 мѣс. плѣна гулялъ внѣ проволоки не болѣе 10 разъ. Плѣнныхъ почти во всѣхъ лагеряхъ неистово избивали. Особымъ истязаніямъ подвергались казаки. Ихъ обыкновенно отбирали отдѣльно, гнали ихъ всегда въ хвостѣ колонны отдѣльной группой, снимали съ нихъ все, кромѣ рубахи, и, несмотря ни на какую погоду, ихъ гнали въ такомъ видѣ. Въ пути ихъ избивали нагайками, прикладами и штыками. За 2 года плѣна я, несмотря на свой преклонный возрастъ и на болѣзнь, былъ много разъ пересылаемъ изъ лагеря въ лагерь. Мнѣ пришлось побывать: въ Нейсѣ, Крейфельдѣ, Пардеборнѣ, Гутерсло, Брандербургѣ на Гавелѣ, Блянкенбургѣ и наконецъ, Штральзундѣ. Возили меня всегда III классомъ и съ громаднымъ количествомъ пересадокъ, которыя случались и днемъ, и ночью. Такъ что я послѣ такихъ переѣздовъ пріѣзжалъ въ новый лагерь совершенно разбитымъ. Въ лагерѣ Нейсѣ намъ, врачамъ, совершенно не позволяли лечить, мы не располагали никакими лечебными средствами, а такъ какъ наши офицеры обращались къ намъ за помощью, то мы собрали среди нихъ 100 р. и на эти деньги купили въ городѣ въ аптекѣ различныхъ лекарствъ. Объ этомъ узналъ лагерный докторъ Вильке, забралъ всѣ наши лекарства и заперъ ихъ въ шкафъ. Въ Брандербургѣ мы были помѣщены въ одной комнатѣ съ деньщиками. Мы вмѣстѣ съ ними спали, вмѣстѣ обѣдали за однимъ столомъ. Комната, въ которой я жилъ, была вся въ щеляхъ и настолько сырая, что изъ щелей въ полу выросла рожь. Мой тюфякъ и подушка были набиты мелкими древесными опилками, которые невозможно было ни перебить, ни подослать удобно. Такъ что я спалъ 4¹/₂ мѣсяца на какихъ-то буграхъ, причемъ холодъ былъ настолько силенъ, что я болѣе 2-хъ мѣсяцевъ долженъ былъ спать, не раздѣваясь, — я снималъ только сапоги. Вообще, со стороны не только нѣмцевъ, но и нѣмецкихъ врачей я за все время не видѣлъ, не говоря уже о тѣни товарищескихъ отношеній, даже простой корректности. Высшая мѣра любезности было обѣщаніе, никогда не исполнявшееся. Нѣмецкіе врачи отличались въ большинствѣ случаевъ невѣроятной грубостью. Упомянутый выше врачъ Вильке въ своей грубости не считался ни съ возрастомъ, ни съ рангомъ. Такъ, напр., во время прививокъ генер. Мартосъ, задумавшись о чемъ-то, немного отсталъ отъ очереди. Вильке грубо дернулъ его за рукавъ и закричалъ на него. Деньги изъ жалованья вычитались за все, за что только могли. Такъ, напр., въ комнатѣ, въ которой жило насъ 17 врачей, съ меня брали 20 марокъ въ мѣсяцъ якобы за помѣщеніе. Но, несмотря на это, когда я пріѣхалъ въ лагерь Блянкендорфъ, то съ меня опять вычли за жилище, которымъ я пользовался, во всѣхъ предыдущихъ лагеряхъ. Въ лагерѣ Брандербургъ, послѣ эпидеміи тифа, появилось колоссальное количество больныхъ съ отеками ногъ. Докторъ Выгановскій, хирургъ изъ Варшавы, разсказывалъ мнѣ, что у цѣлой массы плѣнныхъ русскихъ появились гангрены ногъ и ему приходилось ихъ ампутировать. На фабрикахъ калѣчили людей сотнями. Пострадавшихъ заставляли скрывать причины. Бѣглецовъ избивали немилосердно. Зимой нашихъ плѣнныхъ почти голыхъ, ослабѣвшихъ послѣ тифа, заставляли вывозить нечистоты по песчаной немощенной дорогѣ, приблизительно за 2–3 версты отъ лагеря, въ спеціальныхъ желѣзныхъ бочкахъ. Весной же, когда дорога была исправлена и вымощена, то эти же нечистоты стали возить на лошадяхъ. Комната, въ которой я жилъ въ Брандербургѣ, кромѣ всѣхъ своихъ качествъ обладала еще удивительной дверью. Эта дверь не открывалась какъ всѣ двери, а висѣла, причемъ петли были сверху, такъ что когда вы выходили, то должны были руками и головой поднимать эту дверь вверхъ, а когда вы входили въ комнату, то закрываясь, дверь толкала васъ въ плечи и въ спину. Конечно, вы можете судить, настолько плотно прикрывалась эта дверь. Къ тому же она выходила прямо на дворъ. Въ Штральзундѣ, когда мы отказались ходить въ столовую по утрамъ пить кофе, если на дворѣ стояла ненастная погода, то фельдфебель изъ барака «А» на повѣркѣ отъ имени коменданта сказалъ: «мнѣ будетъ безразлично, ходятъ ли русскіе офицеры ѣсть или нѣтъ, но въ столовую ходить я заставлю». Въ Брандербургѣ свирѣпствовала эпидемія сыпного тифа. Вести какую-нибудь статистику было невозможно, такъ какъ, съ одной стороны, мы были заняты съ утра до поздней ночи, съ другой — нѣмцы строго слѣдили, чтобы мы ничего не писали и ничего не записывали. Если они узнавали о томъ, что мы ведемъ какія-либо записи, то записки эти немедленно отбирались. Поэтому мнѣ удалось только на клочкахъ бумажекъ отмѣчать число гробовъ, которые проносились по дорогѣ на кладбище передъ моимъ окномъ. Но я совершенно не могу сказать, помѣщался ли въ гробу одинъ покойникъ, или были случаи, когда изъ-за экономіи въ гробъ клали по 2–3 покойника. Вотъ тѣ свѣдѣнія, которыя были собраны мною путемъ этой тайной записи пронесенныхъ мимо меня гробовъ.

А всего мимо моего окна за 121 день было пронесено гробовъ 682.

6 іюня уѣхалъ я, а потому продолжать свои записи не могъ. Но черезъ нѣсколько мѣсяцевъ случайно я получилъ записочку черезъ солдата отъ фельдшера изъ лагеря Брандербурга, что всего съ начала, эпидеміи и до ея окончанія умерло около 900 человѣкъ. У меня было много другихъ интересныхъ записей, но такъ какъ я при переѣздѣ изъ лагеря въ лагерь почти постоянно подвергался обыскамъ, то всѣ мои записки изъ боязни, что нѣмцы посадятъ меня въ тюрьму, что они продѣлывали со многими изъ врачей, у которыхъ находили какія-либо записки, не говорящія въ ихъ пользу, я всѣ свои записки уничтожилъ, и только эту, случайно сохранившуюся, я передаю вамъ для опубликованія ея въ Россіи, если вамъ суждено будетъ туда вернуться. Меня прислали сюда въ лагерь Штральзундъ для обмѣна, котораго я жду уже нѣсколько мѣсяцевъ. Мѣстный комендантъ майоръ фонъ-Буссе отличается неимовѣрной грубостью, выдающейся даже среди нѣмцевъ. Такъ, напр., генер. Беймельбургъ получилъ какую-то открытку отъ жены; цензура усмотрѣла въ этой открыткѣ что-то непріятное, для нѣмцевъ. Буссе вызвалъ Веймельбурга, кричалъ и ругалъ его. Кормили насъ въ этомъ офицерскомъ лагерѣ такъ, что если бы не посылки родныхъ, которые тратили почти все свое содержаніе на посылку намъ пищевыхъ продуктовъ, ибо до 50 % ихъ гдѣ-то пропадало по пути, мы бы безусловно хронически голодали. Была среди насъ устроена комиссія, въ которую, между прочимъ, вошли докторъ Яблонскій и докторъ Кухтевичъ, и этой комиссіи было поручено съ возможной точностью установить, сколько мы получаемъ въ недѣлю провизіи и какому количеству калорій соотвѣтствуетъ эта пища. Насколько я помню цифру, въ сутки на человѣка по самому максимальному подсчету приходилось около 1.400 калорій. Тогда былъ составленъ актъ, подписанный старшимъ въ лагерѣ ген. Усачевымъ, причемъ къ этому акту присоединились находившіеся въ этомъ же лагерѣ англичане и румыны, и мы подали эту бумагу Буссе для препровожденія ея въ Берлинъ въ военное министерство, а копію съ нея, если не ошибаюсь, въ испанское посольство. Какъ только генер. Усачевъ принесъ эту бумагу коменданту, то врачи, участвовавшіе въ опредѣленіи калорій, немедленно были арестованы, разсажены по отдѣльнымъ комнатамъ подъ карауломъ нѣмецкихъ солдатъ съ винтовками, какъ преступники, и были подвергнуты допросу. Черезъ нѣсколько часовъ они были выпущены. По отношенію же англичанъ и румынъ никакихъ репрессій Буссе не предпринялъ. Русскихъ офицеровъ, не стѣсняясь, избивали. Такъ, напр., бѣжалъ одинъ полковникъ. Онъ былъ сейчасъ же пойманъ и на глазахъ у русскихъ офицеровъ, а также англичанъ былъ безпощадно избитъ нѣмецкими солдатами тутъ же въ лагерѣ. Избіеніе продолжалось еще въ караульномъ помѣщеніи, куда его увели для допроса. Два другихъ офицера съ цѣлью побѣга вышли черезъ ворота, они были задержаны и тоже избиты. Бараки, въ которыхъ помѣщались русскіе офицеры и врачи, были до невѣроятія грязны, съ некрашенными полами, вымыть которыя было невозможно. Въ баракахъ было очень холодно. Угля не давали иногда по нѣсколько дней, такъ что нерѣдко было, что вода въ плевательницѣ, стоявшей на полу, утромъ замерзала. Врачи въ этомъ лагерѣ держались на положеніи плѣннаго офицера. Мы должны были вставать въ 8 часовъ, здоровые должны были ходить въ конюшню, которая была приспособлена подъ нашу столовую, и тамъ пили какую-то бурду, называемую кофе. Въ 9 час. утра, несмотря ни на какую погоду, всѣ здоровые врачи должны были выстраиваться на маленькомъ плацу передъ баракомъ для повѣрки, причемъ нѣмецкій фельдфебель считалъ насъ. Въ 1 часъ дня былъ обѣдъ, если можно было только назвать обѣдомъ какую-то жижу, въ которой была совершенно неопредѣленная крупа, похожая не то на манную, не то на тертый каштанъ, безъ всякаго признака жира, и на второе никогда несмѣняемая сплошь и рядомъ гнилая, вареная кормовая брюква. Къ этой брюквѣ иногда добавлялось минимальное количество картофеля, микроскопическіе кусочки какихъ-то органовъ отъ какихъ-то животныхъ, иногда котлеты изъ чего-то, которое по наружному виду напоминало мясо, но котлеты эти имѣли резистенцію резины. Затѣмъ намъ давали еще колбасу, которая можетъ служить гордостью офицерскаго лагеря въ Штральзундѣ. Она называлась колбасой, очевидно, только потому, что была въ кишкѣ, но содержимое этой кишки было трава съ гвоздикой. Нѣкоторые изъ врачей размѣшивали эту колбасу въ водѣ, и тогда ясно было, что кромѣ травы и очевидно мелко сѣченной соломы въ этой колбасѣ абсолютно ничего не было. Нѣкоторые изъ насъ, не теряя надежды на скорый обмѣнъ, хранили эту колбасу многія недѣли для того, чтобы привезти её въ Россію и показать, какой только колбасой нѣмецъ можетъ питать русскаго офицера, и до какой виртуозности доходитъ его изобрѣтательность въ этомъ направленіи. Эта колбаса лежала въ комнатѣ, какъ я уже сказалъ, многія недѣли, но она не проявляла никакой наклонности портиться. Въ этомъ, очевидно, и заключалось ея достоинство. Другой достопримѣчательностыо нашего стола былъ сыръ. Мы долго бились надъ тѣмъ, чтобы опредѣлить, изъ чего онъ былъ сдѣланъ, и такъ эта тайна осталась для насъ не открытой. Мы только по слухамъ узнали, что сыръ этотъ приготовлялся изъ копытъ лошадей, путемъ продолжительной и долгой ихъ выварки. Это была совершенно компактная масса сѣроватаго цвѣта, издающая запахъ копыта. И, конечно, какъ непремѣнная часть всѣхъ нашихъ кушаній, въ этой компактной массѣ имѣлась кое-гдѣ гвоздика. На ужинъ намъ полагался супъ того же состава, что и на обѣдъ. Кромѣ того намъ выдавалось въ недѣлю 19 хлѣбныхъ карточекъ каждая на 100 граммъ хлѣба, по которымъ мы должны покупать булочки въ имѣющихся при лагеряхъ лавочкахъ за собственный счетъ. Точно взвѣсивъ не одинъ десятокъ булочекъ, мы ни одной изъ нихъ не нашли болѣе 82 граммъ. Обыкновенно же вѣсъ булочки колебался между 70 и 80 граммами. Далѣе, намъ выдавали на. недѣлю приблизительно 2 ¹/₂ столовыя ложки грязнаго сахара-песку. Зимой въ 6 час. вечера мы должны были опять выстраиваться на повѣрку, въ 8 час. вечера насъ запирали въ баракахъ на замокъ, и вокругъ барака разставлялись часовые, несмотря на то, что часовые стояли у проволочной изгороди, охватывающей весь лагерь. Въ 10 ч. вечера тушилось электричество и никто не имѣлъ права зажечь свѣтъ, хотя бы свѣчи вы купили на собственныя деньги. Въ такихъ условіяхъ и жили мы, ожидая обмѣна».