- И ты - счастливый третий. - Нахмурившись, Зевандер открыл миниатюрный свиток и увидел древние слова, написанные черными чернилами. Он узнал достаточно древний язык, чтобы понять, что это заклинание перехода.

- Надеюсь, ты можешь говорить на нем? — спросил Долион, нетерпеливо постукивая пальцем по столешнице.

- Моя мать была Веспири. Родом из древних. Да, я могу говорить на нем. - Он свернул его обратно и спрятал в карман рядом со склянкой.

- Хорошо. - Долион откинулся в кресле, возмущенно вздернув подбородок. - В моем видении я вижу лес из окна спальни. Арка из костей.

Зевандер застонал и покачал головой. - Лучше бы ты не отправлял меня в долгий поход по смертным землям ради этого.

- Значит, я могу рассчитывать на тебя в поисках камня? - Извлечь его означало сварить кровь жертвы в застывшую массу, которую они изгоняли изо рта, прежде чем тело сгорало в облаке черной пыли. Оказалось, что слишком ретивый маг никак не может заставить себя сказать об этом.

- Ты просишь меня отправиться за грань, что карается казнью, и достать камень из места, которое раньше называли только адом. - Зевандер передернул плечами. - Конечно. Я хочу, чтобы этот гребаный огонь вырвался из моих вен.

- На что это похоже? Черное пламя? Сила самого опасного элемента Аэтирии на кончиках твоих пальцев. - От интриги в его глазах Зевандеру стало тошно. Как бы они, высшие и святые маги, ни осуждали эту силу, она всегда их интриговала.

- Представь, что твой член в руках мага, только это все твое гребаное тело. - Он не потрудился улыбнуться, когда пожилой мужчина поморщился от такого представления. - Еще раз предупреждаю: попытаешься обмануть - и я лично прослежу, чтобы ты узнал, каково это - гореть изнутри. - Схватив меч, Зевандер поднялся на ноги и засунул его под плащ, после чего вышел из таверны, заметив, что незнакомец в капюшоне больше не сидит за стойкой.

ГЛАВА 8 МАЭВИТ

Ощущение острых игл, пронзивших руку, пробудило меня ото сна, и я подняла ее в лучах лунного света, проникавшего в окно рядом со мной. Заметив странную черноту, проступающую сквозь повязку в том месте, где я порезалась, я почувствовала тошнотворный холод в груди.

Я с шипением вдохнула и размотала липкую повязку, обнаружив под ней сочащуюся рану на руке.

О, нет.

Вокруг раны была красная плоть, а вены, разветвляющиеся от нее, пульсировали серебристым цветом с каждым ударом моего сердца. Серебро? Холодная паника закралась в мою грудь, когда я уставилась на ненормальный цвет под кожей. Глубокие красные потеки просачивались через запекшиеся края, и, когда я поднесла их к носу, от зловония у меня из горла вырвался рвотный позыв. Я надавила на уголок раны, и из нее сочилась густая черная субстанция, похожая на круги расплавленного серебра. Урчание в животе заставило меня тяжело дышать через нос, чтобы подавить позыв к рвоте.

В детстве у меня была глупая идея, что однажды я стану врачом. Нелепо, поскольку женщинам не разрешалось изучать медицину, но я не знала ничего лучшего. Это оказалось тщетным стремлением, когда я обнаружила, что у меня слабый желудок к крови и смерти.

И какое несчастье, что из всех мест я оказалась в морге.

- Помогите! - От размышлений меня оторвал неистовый крик, донесшийся словно эхо из вентиляционной трубы.

Я повернулась и увидела, что кровать моей сестры пуста.

- Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне! - Голос раздался снова, его интенсивность усилилась до паники.

Алейсея

Я вскочила с кровати и, перевязывая рану, направилась через комнату к двери, распахнув которую, обнаружила темный и пустой коридор. Фотографии дедушкиных родственников добавляли жути, словно глаза наблюдали за мной, пока я шла по коридору к лестнице.

- Пожалуйста! Кто-нибудь! О, Боже! - Голос снова закричал, хотя я не сразу узнала в нем сестру.

- Алейсея? - прошептала я, налегке спускаясь по лестнице на нижний уровень.

- Я умоляю тебя! Пожалуйста! Остановись! - Голос заставил меня пройти через кухню, уборную и кладовую, но в каждой из комнат меня ждала лишь тишина.

Спереди дома раздался стук, и я приблизилась к просмотровой комнате. На цыпочках подойдя к подъезду, я последовал за звуком и обогнула стену. С другой стороны стоял дядя Рифтин, прижавшись к моей сестре, голова ее была откинута назад, нижняя губа зажата между зубами. По моей шее пробежала дрожь тревоги, и он повернулся ко мне, его губы растянулись в ухмылке, как раз перед тем, как он зажал голую грудь сестры между своими губами, не потрудившись отвести от меня взгляд.

По мне пробежала сильная пульсация унижения, и я отступила к стене, пока сестра не заметила, с желанием вымыть глаза с мылом и солью.

- О, боги, будьте прокляты, - пробормотала я, возвращаясь в свою комнату. И тут я заметила, что крики, которые я слышала раньше, прекратились. Конечно, это были не крики моей сестры, поскольку Агата могла найти их обоих.

Если не Алейсея, то кто же тогда звал на помощь?

Вернувшись в свою комнату, я остановилась у вентиляционного отверстия и снова прислушалась.

Ничего.

Мне показалось? Неужели мой разум каким-то образом создал этот звук?

Устроившись в постели, я отвернулась к окну, стараясь стереть из памяти вид дяди Рифтина, прижавшего Алейсею к стене, его штаны, спустившиеся на лодыжки, и их обнаженные конечности, спутанные друг с другом. От этого шока у меня до сих пор сердце колотилось в груди.

Я никогда раньше не была с парнем таким образом, по крайней мере, не проникала в него полностью, хотя я была влюблена в одного из парней из моего прихода. Чуть постарше. Сын шахтера, сильный и красивый. За день до того, как он ушел сражаться за Вонкованскую армию, он проводил меня домой с деревенской площади, куда я отправилась, чтобы накормить миссис Чалмсли черствым хлебом и сушеными фруктами. В лесу он спросил, трогал ли меня когда-нибудь парень. Когда я ответила, что нет, он сказал, что тоже никогда не прикасался к девушкам. Он спросил, если я позволю ему одно маленькое прикосновение, прежде чем он уйдет на войну, и я ответила «да. - Прямо там, на пустынной дороге, я подняла юбку и позволила ему прикоснуться к себе в этом запретном месте. Если бы нас кто-нибудь застукал, нас бы за это побили или даже хуже.

И все же я наслаждалась ощущением его сильных рук на моей самой нежной плоти. Никаких слухов между нами. Никакого презрения или кривых лиц, осуждающих нас. Просто любопытные парень и девушка.

Я отчетливо помнила его тяжелые от вожделения глаза, когда он вводил в меня свои пальцы.

Глаза, которые потускнели, стали пустыми и безжизненными, когда он вернулся из Ливерии, лежа на бетонной плите в смотровой комнате дяди Феликса с перерезанным горлом. Хотя чувство печали заполнило мою грудь, я не могла побороть зависть, которую он вызывал. Какую свободу он, должно быть, почувствовал, когда закрыл глаза и вынырнул из этого искалеченного тела.

Я никогда не рассказывала о нашей встрече - даже Алейсее, которая унесла бы этот секрет в могилу.

Как бы мне ни была противна природа ее отношений с нашим дядей, для нее я бы сделала то же самое.

На щелчок двери я не осмелилась выглянуть и увидела, что, как я была уверена, Алейсея возвращается в свою постель.

Нетерпеливые шаги загрохотали по комнате, и я нахмурилась, глядя на ее вопиющее пренебрежение. Кла-кланк. Кла-кланк. Кла-кланк.

Разозлившись на нее, я перевернулась в постели. - Тебе обязательно быть такой...

Холодная влажная рука прижала мой рот, и из горла вырвался крик: я уставилась на ужасное существо, стоящее над моей кроватью, на бледном исхудалом лице которого застыла тень ужаса. Тот самый человек с «Изгнания. - Он отпустил мой рот, оставив после себя липкую влагу, которая прилипла к губам, побуждая меня вытереть ее, но мои мышцы не двигались. Даже легкие, в которых застыл мой последний вздох. Он поднес блестящий, лишенный кожи палец к губам, успокаивая меня. Половина его лица была содрана до сырой плоти и кусочков костей. Истерика сковала мою грудь, позволяя делать лишь небольшие вдохи, пока я лежала, глядя на него и изучая его жуткие черты.