— Вот видите — попались. Вы спросили: «Каким образом?» А должны были повторить: «Да ничего не случилось».

— Предположим, вы правы отчасти… Алеша, вот здесь направо.

Шофер вопросительно взглянул на Елену Васильевну.

— Заскочим на секунду ко мне. Нужно позвонить, — пояснила она шоферу.

— Вот видите, вам нужно позвонить, — продолжал Петров. — Еще одно доказательство в пользу моей версии. Хотите, отгадаю, в чем дело?

— А сможете? — Елена Васильевна развернулась на сиденье в сторону Петрова.

— Смогу. Только мне нужно хотя бы одно: направление… То есть я должен отгадывать не вообще, а в определенном направлении. Согласны?

— Ну, не знаю. Вы отгадчик — вам и карты в руки.

— В какой сфере у вас происшествие? Хотя бы в общих чертах?

— Что же вам тогда останется отгадывать?

— А вот посмотрите что. Ну, так где стряслось происшествие?

— В милиции.

— Все, понял! — воскликнул Петров. — Что-то случилось с Бобровым! — А почему он назвал Боброва, Петров бы и сам не мог объяснить.

— Откуда вы знаете? — удивилась Елена Васильевна.

Удивленно взглянул на Петрова и шофер.

— Я умею отгадывать. В самом деле! — приложил Петров руки к груди.

И он не лгал: ему часто помогала интуиция, благодаря которой удавалось отгадывать удивительные вещи. Близкие друзья привыкли к этой особенности Петрова и давно не удивлялись его прозрениям.

— Странно… — произнесла задумчиво Елена Васильевна. — Как вы могли отгадать? Вы, наверное, просто слышали что-то?

— Как я мог слышать? От кого?

— В самом деле как?

— А вы можете отгадать, сколько у меня детей? — спросил у Петрова шофер. И кажется, улыбнулся при этом.

— Трое, — не задумываясь, ответил Петров.

— Точно! — крякнул и в удивлении, и в радости шофер.

— А у меня? — поддалась на эту игру и Васильевна Елена.

— У вас — один сын. Ему восемь лет. Мужа у вас нет. Вы в разводе.

— Про мужа я не спрашивала, но, — Елена Васильевна взглянула на Петрова в открытую удивленно-изучающе, — вы как будто в воду смотрите. Только сыну моему не восемь, а семь лет.

— Ну, это ерунда, — защитил Петрова шофер. Отныне Петров мог быть уверен, что на одного товарища у него прибавилось в жизни.

— А если серьезно, что все-таки стряслось с Бобровым? — спросил Петров.

— Понимаете, сегодня утром позвонила его жена. Сказала: ушел из дома еще позавчера вечером — и до сих пор не вернулся.

— Может, у друзей? У родственников? Мало ли…

— Все проверили. Нигде нет. Я к вам утром приехать как раз из-за этого не смогла…

— Может, с подшефными своими экспериментирует?

— Вот это наверняка, — согласилась Елена Васильевна. — Мы подключили Лихачеву, она была помощником у Боброва, знает всех его ребят.

Машина вильнула вправо и мягко прижалась к обочине дороги.

— Подождите, я сейчас… — Елена Васильевна выскочила из машины и, семеня ногами в узкой юбке, заспешила в подъезд. Петров окинул взглядом дом. Ничего особенного: пять этажей, балконы, белье на веревках, обшарпанный фасад.

— Да отыщется, — обронил шофер. — Не впервой это с ним.

— Пропадал уже?

— Раза два-три, не меньше.

— И где находили?

— Да где его найдешь? — усмехнулся шофер. — Сам объявлялся.

— А все-таки — где был-то?

— А пойди спроси у него. Я так думаю: у бабы какой-нибудь прячется. А чего? Удобно: свалить на хулиганов, а сам под юбку…

— Он что, бабник?

— Бобров-то? А кто из нас, мужиков, не бабник?

Из подъезда выскочила Елена Васильевна.

— Нет, не объявился, — запыхавшись, проговорила она. — Поехали, Алеша.

В Карабиху приехали минут через двадцать. Но, странное дело, ворота в музей оказались закрыты.

— Минутку, я сейчас… — проговорила Елена Васильевна.

Петров видел, как она подошла к проходной, прочитала какое-то объявление, развела руками.

— Что? — спросил Петров, приоткрыв дверцу.

— Представляете, санитарный день, — опечаленно проговорила Елена Васильевна. — Ну надо же, совсем не пришло в голову. Обычно он всегда открыт в это время.

Петров вылез из машины, подошел к Елене Васильевне.

— Да, не везет… — И даже усмехнулся. — Невезучий день сегодня, а, Елена Васильевна?

— И не говорите. Я могла бы, конечно, позвонить, но вот понадеялась… Да и с Бобровым еще закрутилась…

— А вот это не поможет? — Петров достал из кармана внушительную красную книжицу.

— С этим пока погодите. У меня у самой такая есть, — сказала Елена Васильевна. — Сейчас что-нибудь придумаем…

Елена Васильевна приоткрыла калитку, навстречу ей вышла хмурая женщина, окинула подозрительным взглядом.

— Проводите меня к директору, — попросила Елена Васильевна.

— Директора нету.

— Тогда к заместителю директора.

— А вы кто такая будете?

Елена Васильевна ответила.

— Никого нету. Только эта, которая людей водит…

— Проводите, пожалуйста, к ней.

Через пять минут Елена Васильевна вышла к Петрову вместе с экскурсоводом, такой же моложавой, узкобедрой, с интеллигентным строгим лицом женщиной, как и сама Елена Васильевна.

«Вот они, ярославские мадонны», — подумал Петров. Без насмешки подумал. Хотя и не вполне всерьез.

— Добрый день! Рады вас приветствовать на ярославской земле! — Гид просто и изящно протянула Петрову руку.

— Очень приятно! — Петров с удовольствием задержал в ладони эти тонкие изящные пальцы; экскурсовод, кажется, несколько покраснела, во всяком случае — чуть-чуть смутилась, это Петров заметил.

— Вас сопроводить? Провести вас по усадьбе? Или…

— Нет, нет, спасибо! — Как ни хороша была эта женщина, но Петров терпеть не мог казенных слов, которыми экскурсоводы одаривают бедных посетителей. — Мы ненадолго. Так, взглянуть, познакомиться в общих чертах. Какой прекрасный вид! — обвел рукой Петров. — Какая природа! Вы живете поистине среди чуда!

— Помните, как прекрасно описал этот сад Николай Алексеевич?

Вот темный, темный сад… Чей лик в аллее дальной

Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный?

— О да, конечно! — поспешно подхватил Петров, хотя, кажется, плохо помнил эти строки. Впрочем, что-то такое все-таки брезжило в памяти… Уж не «Родина» ли это? И он наугад начал читать вслух:

И вот они опять, знакомые места,

Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста,

Текла среди пиров, бессмысленного чванства,

Разврата грязного и мелкого тиранства…

— О, у вас замечательная память! — искренне восхитилась экскурсовод. — А чуть дальше, помните, идут слова:

Где от души моей, довременно-растленной,

Так рано отлетел покой благословенный,

И неребяческих желаний и тревог

Огонь томительный до срока сердце жег…

— Уж не нас ли имел в виду прозорливый Некрасов?! — воскликнул Петров.

И женщины отчего-то игриво-шаловливо рассмеялись. Даже Елена Васильевна рассмеялась игриво, хотя настроение у нее было не из веселых.

Петров оставил женщин (Елена Васильевна, конечно, приехала сюда не в первый раз, так что с удовольствием предоставила Петрову возможность бродить по усадьбе одному) и направился в главное здание, где каждый год, с весны до осени, живал когда-то Николай Алексеевич Некрасов.

Что ему нужно было, Петрову, в некрасовских комнатах?

Зачем стремился он сюда? И если стремился, то вполне ли искренне? Во главное — зачем? Зачем?!

Он бы и сам никогда определенно ответить на это не смог.

Петров бродил по комнатам, по первому и второму этажам, особняк казался небесно просторным и сказочно богатым, хотя ни особенного простора, ни тем более богатства тут не было. Иллюзия эта возникала оттого, что в комнатах царил благословенный чистый покой, и оттого еще, что никого больше, кроме Петрова, сейчас не было. Он рассматривал библиотеку Некрасова, старинные тома, тисненные золотом обложки, думал о том, что наверняка эти книги брали в руки Островский или Григорович, Плещеев или Салтыков-Щедрин, которые приезжали в гости к Некрасову, и снова ловил себя на мысли — который раз в жизни! — что никак не может представить этой жизни во всей реальности, во плоти и истине! Знал, понимал — да, было, а вот глубиной сердца внять этому знанию — не получалось. Холодно, очень холодно и отстраненно воспринималась чужая знаменитая жизнь. Он смотрел на стол, за которым работал Некрасов, на стопку старинной бумаги, на испещренные стремительной рукой страницы рукописей в застекленных витражах, на экземпляры «Современника» и «Отечественных записок», в которых впервые в жизни видел напечатанными оригиналы с детства знакомых, хрестоматийных шедевров: «Мороз, Красный нос», «Кому на Руси жить хорошо», «Дедушка», «Русские женщины» — и что же? Его охватывало волнение? Его брал трепет? Его сжигала зависть? Ничуть не бывало. Опять, как и история, как и патриаршие монастыри и соборы, как и нечеловеческие деяния прошлого во славу России, — ничто не задевало родников его натуры, а пролетало сквозь душу и тело, не раня и даже не задевая их. Да мыслимо ли это? Как же он, Петров, мечтает стать художником (ведь только художнику, по понятиям Петрова, подвластно время), если никакая жизнь не задевает его, кроме летящей, сиюминутной, которую, как женщину рукой, можно любовно и азартно ухватить: вот она! Как он, Петров, собирается открывать в людях тайну, если чужая тайна и тайна прошлого не подвластны ему? Если он не чувствует их? Не чувствует во времени, равно как и в пространстве?!