Отсюда, с кладбища, до него, кстати, было совсем недалеко: не нужно возвращаться в центр поселка, а задами, окраиной, через парк и стадион можно было сразу выйти к дому: его шахматный желто-клеточный наряд далеко проглядывался со всех сторон.
Но, странное дело, когда Полина толкнула дверь (она была полуоткрыта), в квартире никого не оказалось. «Что такое?» — удивилась Полина. Но потом сообразила, что, раз дверь не заперта, значит, мать Варвара отошла куда-то недалеко, — может, мусор какой выбросить, может, в домоуправление отправилась. Оглядевшись, Полина заметила, что вещи, которые они с матерью перевезли сюда, как были побросаны в беспорядке, так и остались лежать, — руки матери Варвары даже не прикоснулись к ним. «Да что она, в самом-то деле? Я же просила ее…» — и тут от огорчения, что ли, Полина почувствовала, как устала за сегодняшний день, присела на стул, вытянула с наслаждением ноги. Ох, гудели ноженьки… И стоило Полине подумать о них так — несколько насмешливо, но как о живых, сразу и полегче стало, будто усталость сама себя убаюкала. Вытянула Полина ноги, расслабилась — и потянуло ее в сон; откинулась она на спинку стула, прикрыла глаза — отдохнуть минуту, да и не заметила, как провалилась в сон.
Сон у нее был как обморочный — враз настиг, но чуткий, верней — неглубокий. Она спала, но как будто бы отдавала себе отчет в том, что она здесь сейчас, в поселке, у матери, а там, в Свердловске, ждут ее муж Борис и сын Женька. И то ли это снилось ей, то ли продолжал неотключенно работать мозг, но видела она их ждущими ее в том самом домике на Литейщиков, 35, где жили они поныне, так и не получив квартиры; получить ее со временем стало даже трудней, потому что мать Бориса — Екатерина Алексеевна — шесть лет назад умерла, условия их жизни как бы автоматически улучшились — по метражу на живую душу, а отношения Полины с начальством, наоборот, год от года ухудшались (правду говорить — врагов наживать), так что не то что Полина, но даже Борис с Женькой в конце концов смирились, что живут в неказистом домике, как в какой-нибудь деревеньке (это в городе-то, в Свердловске!), на зеленой широкой улице, которая была сплошь в садах и палисадниках; имелся у них свой огород, где по весне сажали они картошку, лук, горох, морковь, капусту; недавно даже парник под огурцы сделали — теперь и огурцы свои будут. Так что жили они, по мнению Полины, куда как неплохо, и вода тебе колодезная, и дров по осени напилишь-наколешь на долгую уральскую зиму, и овощей насолишь, намаринуешь, — чем не жизнь? Но если честно сказать, по нраву эта жизнь была только для Полины, Борис не любил ее, недолюбливал ее и сын Женька: равнодушные они были ко всему, что требовало труда, усилия, а отчего — пойди пойми их. А не потрудишься — так разве порадуешься в жизни? Но их и этим не проймешь: «Труд, мать, труду рознь, — философствовал сын Женька. — Есть труд навозного жука, а есть полеты космонавтов». Так что как ни верти, а чтобы все были довольны в жизни, даже в собственной твоей, семейной, — ох нелегко…
И тут Полина открыла глаза: где это она? И сразу вспомнила: вон где, у матери… Надо же, уснула, вот так дела… Полина взглянула на часы: около часа проспала. Обеспокоилась всерьез: где же мать? Но через секунду догадливо усмехнулась: да где ей быть, — конечно, в старый дом побрела! Куда еще могла она уйти надолго?
Полина подхватилась и побежала за матерью Варварой в старый дом. Прибежала, открыла ворота — точно, мать сидит на низком чурбачке в подворье, в цветастом своем платке, в шерстяной безрукавке поверх платья, а на безрукавку, как обычно, надеты еще две кофты. На ногах — войлочные полусапоги-полуваленки, несмотря на лето, к тому же для еще большего тепла мать носила темно-коричневые чулки в резинку и шерстяные, грубой вязки, носки. Ох, постарела мать за последние годы, постарела… И не в том дело, что любила она теперь тепло, боялась простудиться, — просто как-то растерялась ее стать, исчезла горделивая осанка, притишился и горящий, опаляющий тебя непримиримостью огонь в глазах — так, остался в них только тлеющий уголек, иногда, правда, вспыхивающий ярко, по-прежнему непокорно… Да еще как ярко вспыхивающий!
Но не это все было чудно́ сегодня в матери Варваре; чудно́ было другое — рядом с ней, тоже на чурбаке, сидел глубокий старик, с резным посохом между ног, в широком плаще-накидке, наглухо застегнутом у ворота, в кирзовых сапогах, но самым замечательным была его голова — совершенно лысая, яйцевидной формы, с кустистыми седыми бровями и такой же седой длинной, в нисходящий клин, бородой. Когда Полина, звякнув калиткой, вошла во двор, он вскинул на нее внимательный, как будто даже насмешливый взгляд, а потом, как ни в чем не бывало, продолжил разговор с Варварой, которая, надо сказать, вообще не повела бровью на приход дочери. Верней, именно так — безразличием к ней — она и выразила свое неудовольствие, что вот пришла опять, начнет снова тянуть из старого дома в дурацкую квартиру… Поздоровавшись (старик кивнул головой), Полина не стала мешать разговору, взяла еще один чурбачок, присела рядом с ними; тут уже мать Варвара не могла больше делать вид, что не замечает Полину, кивнула старику в ее сторону:
— Это вот Полина. Младшая.
Старик еще раз внимательно взглянул на нее, насмешливость в его глазах сменилась то ли удивлением, то ли уважением — скорей всего, там было и то, и другое, но разговор с Варварой он не прервал, продолжал слушать ее и в такт словам изредка кивал головой. Тут, видно, Варвара — по мнению старика — сказала что-то не то, и он возразил:
— Нет, это ты не скажи, Варвара… Не цыган я, но и в вашей оседлой жизни ничего хорошего нет.
— Как это? — не поняла Варвара.
— Ну, прожила ты до старости здесь, проковырялась в земле, и завод, конечно, душу твою потряс изрядно, — теперь ты богатая, а? — И снова в глазах старика появилась насмешливость.
«Что за старик такой? — подумала Полина. — Откуда? Не припомню…»
— Богатая не богатая, а пожила — не жалуюсь. И тебе не завидую.
— Да уж мне только кулик на болоте завидует, — кряхтя, рассмеялся старик и взглянул на Полину, словно призывая и ее посмеяться.
— Был беспутным — и остался им, — махнула осерженно рукой Варвара.
— А ты как родилась умной — так умной и помрешь, так, а? — подмигнул старик Полине, призывая ее в свои союзники.
— Вот, полюбуйся на него, — обратилась к Полине и мать. — Знаешь, кто это?
— Да что-то не припомню. Сижу и думаю вот…
— А и думать не надо: это Клим Головня. Дожил — Клим Иванович уже, а все как был дурак, так им и тянет по жизни.
— В дураках-то легче, — вставил старик. — С умного — спрос большой, а с дурака — лишь бы жить не мешал.
— Во-во, — обрадованно закивала Варвара. — Лишь бы жить не мешал, а сами только под ногами и путаются…
— Это не мы, а умные у нас под ногами путаются.
«Клим Головня? Что еще за Клим Головня?» — никак не могла вспомнить Полина.
— Вот полюбуйся на него, — продолжала Варвара, снова обращаясь к Полине. — Как говорится: мели, Емеля, — твоя неделя. И угораздило же меня встретить его когда-то…
«Вот оно что!.. — наконец догадалась Полина. — Это же Зоин отец, кажется… Неужто и в самом деле?»
— Эх, Варвара, — тряхнул седой бородой старик. — Не ты одна такая рыбка на крючок попалась, — и даже подмигнул ей. — Живу я в Ревде, семь десятков скоро стукнет… То ли помру скоро, то ли, наоборот, в святые запишут, — дай, думаю, поезжу по местам, где когда-то молодым носило… Она вот не знает, наверное, нет, — показал он на Полину, — а работал я когда-то в «Уралдомнаремонте», весь Урал исколесил и везде по себе зарубку оставил… Можете верить старику, можете — нет, а оказалось у меня, как поездил-то я по Уралу, семеро детей. И каждый знать меня не знает: где мужики уже здоровые, где бабы, у всех давно дети свои, раздался, значит, род мой вширь да вглубь. А я, старик-то, для всех чужой. Не, вы не подумайте, что старый Клим тут жалуется. Наоборот. Чужой я всем, и мне мой род чужой — вот правда, и правда эта меня греет! Ты вот думаешь, Варвара, — он опять поглядел на нее насмешливым взглядом, — дочери тебе — родные, Полина вот, Зоя, это ты ошибаешься. Это только кажется так, потому что ты вырастила их, жила рядом с ними, а они — рядом с тобой. А на самом деле — все чужие друг другу. Обман у вас в глазах, один обман, скажу я вам!
