— А-а, да это они так просто… — махнул Зевс рукой, смутившись. — Кто ж их знает… у них всегда свое на уме. Нет, нет, ничего не знаю. Не знаю, не знаю, не знаю… а что?

— Да так, просто так. Слушай дальше. Это как раз тебя касается, «…человек только в том случае несет полную ответственность за свои поступки, если он совершил их, обладая полной свободой воли, и… нравственным долгом является сопротивление всякому принуждению к безнравственному поступку». И еще дальше: «Полная свобода при заключении браков может, таким образом, стать общим достоянием только после того, как уничтожение капиталистического производства и созданных им отношений собственности устранит все побочные, экономические соображения, оказывающие теперь еще столь громадное влияние на выбор супруга. Тогда уж не останется больше никакого другого мотива, кроме взаимной склонности». Так-то вот, дорогой Зевс… А у меня никогда и не было свободы воли. Ты единственный царь, господствующий в нашей семье. Волей-неволей приходится мириться с твоими изменами, потому что куда деваться? Тем более когда маленькие дети на руках были, Гефест, Геба…

— Ну, Гефест, положим, недолго у тебя на руках был. Швырнула в море — и прощай, сынок!

— А почему швырнула, ты знаешь?! — с болью воскликнула Гера. — Потому и швырнула, что ты там со своими любовницами кутежи закатываешь, а у меня копейки в кармане нет. Чем кормить детей, святым духом?

— Можно и святым. Они ведь боги, а ты богиня.

— «Богиня»! Знаю я эти твои вечные насмешки. Нашел богиню, у которой ни прав, ни сил, ни денег. Если бы ты был пролетарием, тогда б у нас была хоть настоящая моногамия, единобрачие. Не в историческом, а в этимологическом смысле. Ты — я, я — ты. И только. А разлюбили — пожалуйста, каждый в свою сторону. Без измен, предательств и обид. Но с тобой трудно брак расторгнуть, деваться некуда, вот и терпишь. И детей жалко…

Тут над Зевсом просвистела новая стрела; она прошла над самой его головой, Зевс даже вздрогнул от испуга. Гера рассмеялась:

— Уж не на голову ли твою он сегодня охотится, этот милый мальчик? Может, надоело ему твое сердце?.. Эй, Эрот, подойди-ка к нам!

Мальчик нехотя подошел.

— Милый Эрот, какой ты сегодня скучный. — Гера явно насмехалась. — Что случилось? Или лук неисправен? А может, слабо натянута тетива? Помилуй, ты сегодня так стреляешь, что можешь голову снести моему драгоценному мужу! Убить, наверно, задумал Зевса, баловник?

— Приказано стрелять, — буркнул мальчик.

— Как?! — насмешливо всплеснула руками Гера. — Разве может кто-нибудь приказывать тебе?

— Я не обязан отчитываться перед вами.

— Но в таком случае не обязан и подчиняться кому бы то ни было!

Эрот внимательно взглянул на Геру, усмехнулся, поправил рукой колчан:

— Что с вами говорить…

— В самом деле, обожаемая Гера, разве может он отвечать за свои поступки? — сказала Афродита, появившись в зале. — Он всего лишь мой сын, не спрашивайте его ни о чем… — И, повернувшись к мальчику, добавила: — Ступай, сынок. Иди занимайся своими делами. Иди, иди…

— В таком случае, — не хотела отступать Гера, — может, вы мне сами ответите, дорогая Афродита?

— Ну что вы, обожаемая Гера, я ведь все-таки богиня любви. Любовь ни за что не отвечает, она всегда права. Мыслимо ли задавать ей вопросы? — И, не дожидаясь ответа Геры, Афродита вдруг сказала Зевсу официальным тоном: — Объект находится в удручающем состоянии. Мастер не может с ним справиться. Какие будут распоряжения?

— Оставьте, оставьте, оставьте меня в покое!.. — рассвирепел Зевс — Черт побери, каждый раз суетесь ко мне с какими-то дурацкими вопросами! Я занят разговором с великой богиней Герой, это разговор особого, государственного значения. Оставьте меня! Прекратить стрельбу! Прогнать Эрота! Передайте Никэ: объект может отдыхать. Может спать. Все.

Афродита поклонилась Зевсу и вышла.

Алеша с облегчением вздохнул.

— Вечно от них нет покоя… — сердито проворчал Зевс, ерзая на троне.

— А в чем там у них дело? — наивно спросила Гера, пряча на губах улыбку.

— А-а… старая история, — махнул рукой Зевс — Поймали мышь в мышеловку, а мастер не может капкан открыть.

— В самом деле, какие глупые у тебя боги. Нет чтобы самим догадаться, что мышь может спокойно спать…

— Какая мышь может спокойно спать? — не понял Зевс.

— Ну ты же сам сказал, что ОБЪЕКТ может спать.

— А-а… ну да, сказал. Проклятая эта мышь! Правильно, может отдыхать. Ф-у… совсем голова кругом с вами.

— Да, царствовать на Олимпе — голову нужно иметь… — Гера едва сдерживалась от смеха.

— Ну, давай вернемся к государственным делам, — обеспокоенно сказал Зевс — Честное слово, мне этот Энгельс по душе. Я сам часто думал о том, о чем он пишет. Скажи на милость, не бог, а какой умница!

— Что ты, — сказала Гера, — я просто без ума от него.

— Но, но, но! — грозно сказал Зевс.

— Я говорю про идею, — смутилась Гера. — Видишь ли, Энгельс считал, что моногамия — единобрачие — исторически основывается прежде всего на господстве мужчины, а кроме того — на нерасторжимости брака… Это понятно?

— Еще бы не понятно.

— Вот он и пишет: «Господство мужчины в браке есть простое следствие его экономического господства и само собой исчезает вместе с последним. Нерасторжимость брака — это отчасти следствие экономических условий, при которых возникла моногамия, отчасти традиция того времени, когда связь этих экономических условий с моногамией еще не понималась правильно и утрированно трактовалась религией. Эта нерасторжимость брака уже в настоящее время нарушается в тысяче случаев. Если нравственным является только брак, основанный на любви, то он и остается таковым только пока любовь продолжает существовать. Но…»

— Так, так…

— Не перебивай. «…Но длительность чувства индивидуальной половой любви весьма различна у разных индивидов, в особенности у мужчин, и раз оно совершенно иссякло или вытеснено новой страстной любовью, то развод становится благодеянием как для обеих сторон, так и для общества. Надо только избавить людей от необходимости брести через ненужную грязь бракоразводного процесса».

— Да этому человеку место на Олимпе! — захлопал Зевс в ладоши. — Ай да умница!

— Вот что Энгельс пишет дальше, — сказала Гера. — «Таким образом, то, что мы можем теперь предположить о формах отношений между полами после предстоящего уничтожения капиталистического производства, носит преимущественно негативный характер, ограничивается в большинстве случаев тем, что будет устранено. Но что придет на смену?»

— Интересно!

— Опять ты перебиваешь?! Сколько можно тебя просить?

— Все, все, все… — замахал Зевс руками.

— «Но что придет на смену? Это определится, когда вырастет новое поколение: поколение мужчин, которым никогда в жизни не придется покупать женщину за деньги или за другие социальные средства власти, и поколение женщин, которым никогда не придется ни отдаваться мужчине из каких-либо других побуждений, кроме подлинной любви, ни отказываться от близости с любимым мужчиной из боязни экономических последствий. Когда эти люди появятся, они отбросят ко всем чертям то, что согласно нынешним представлениям им полагается делать; они будут знать сами, как им поступать, и сами выработают соответственно этому свое общественное мнение о поступках каждого в отдельности, — и точка».

— Я преклоняюсь перед этим человеком! — восхищенно воскликнул Зевс — Он высказывает мои самые сокровенные мысли! Он словно глядит мне в сердце!

— Но уж Энгельс, наверно, не похвалил бы тебя, если б узнал, что ты изменяешь мне направо и налево, — усмехнулась Гера.

— А, ты не понимаешь! Истинная любовь всегда нравственна. Но только истинная, настоящая! Ведь ты сама читала, что новый нравственный критерий зависит не от того, была ли связь брачной или внебрачной, а от того, возникла ли она по любви или нет!

— По взаимной любви.

— Ну что ты все — по взаимной, по взаимной… Конечно, по взаимной. Если два существа свободны — какая может быть еще любовь?