Татьяна отправилась следом, ничего не понимая, уязвленная и удивленная: да кто она, эта Тамара Васильевна?

В комнате Тамара Васильевна кивнула на свою сумку:

— Достань-ка оттуда пеленку.

Татьяна послушно достала.

— Теперь расстели. Да не так, углом… Во, молодец, усвоила! — похвалила тут же. — А чего, скоро пригодится. Так что не дрейфь…

Татьяна ничего не понимала. И почему-то больше всего боялась, как бы не вернулась Эльвира Аркадьевна, мать Анатолия: она пошла по магазинам — самое любимое ее занятие.

— Значит — смотри, — учила Тамара Васильевна. — Берешь сначала подгузник. Вот так. Подворачиваешь. Потом пеленку. Потом еще одну — байковую. Вот так, углом. А потом, если на улицу, заворачиваешь его в одеяло. Усвоила?

— Ага, — кивнула Татьяна.

— Не «ага», а «спасибо, Тамара Васильевна!». — И опять усмехнулась.

— Спасибо, — покорно поправилась Татьяна: ей-богу, она ничего не могла взять в толк, будто в столбняке каком-то была.

— Молоко в доме есть?

— Есть. Кажется, есть, — ответила Татьяна.

— Молоко, учти, должно быть в доме всегда. Всему вас учить надо… Пошли на кухню.

Пришли. Татьяна заглянула в холодильник. Молоко, к счастью (да к счастью ли?!), было.

— Алюминиевая кастрюля есть? Молоко надо в алюминиевой разогревать, чтобы не пригорало. Поняла?

Татьяна пожала плечами, порылась в шкафу, достала алюминиевую кастрюлю. Чиркнула спичкой, зажгла газ, поставила на плиту молоко.

Ребенок завозился на руках Тамары Васильевны, захныкал, открыл глаза.

— Вишь, почуял. Проголодался, иуденыш…

Не очень-то Тамара Васильевна была любезна с ним.

— Как его зовут? — спросила Татьяна.

— Зовуткин, — хрипло и весело рассмеялась Тамара Васильевна. — Зовутка Зовуткин! — повторила, и было видно, как ей в самом деле смешно и весело. — А так вообще-то Андрей… В общаге у нас, где Анатолий-то жил, был у него сосед, Андрей. Хороший мужик, молчун. Думаю: не-е, Толька не заслужил, чтоб его именем пацана величать, пусть Андрюхой будет, молчуном. Все меньше мороки.

Закипело молоко.

— Теперь вот что… слей его в тарелку… глубокую… быстрей остынет… И принеси у меня из сумки бутылку с соской.

Татьяна сделала все, как велела Тамара Васильевна. Когда стали кормить Андрея, он чавкал, как взрослый, и, главное, все косился на Татьяну, как будто боялся, что она возьмет и отберет у него бутылку.

— Ишь, не привык к тебе еще… Чуешь — иудин взгляд?

Татьяна не очень поняла вопрос, сказала:

— Да нет, он хороший. Смешной какой-то…

— Они сначала все хорошие. А потом с ними наплачешься. С мужиками этими.

— Как это? — Татьяна растерянно улыбнулась.

— Да вот так. Сначала они врут — а потом еще и обманывают.

— Не понимаю… Странная вы какая-то.

— Будешь странной… Я, между прочим, Анатолия предупреждала (это чтоб между нами сразу все ясно было, — добавила она как бы в скобках): гони полсотни — и твое дело сторона. А он что?

— Что? — Татьяна поддерживала разговор, а сама и не понимала, о чем речь.

— А он мне кукиш с маслом. Говорит: другие бабы пятеркой обходятся — обойдешься и ты, не принцесса. Ладно, я не принцесса, допустим, но за пятерку гробить свое здоровье я не согласна.

— Как это?

— Это кто аборты делал — тем, может, за пятерку в больнице сподручней делать. А я ни разу еще. Я говорю: чтоб по знакомству сделали да чтобы с обезболиванием — полсотни нужно. Любил, говорю, Толя, кататься — люби и саночки возить. А он что?

— Что?

— А то, говорю же тебе, — кукиш с маслом, да еще в кармане! Ладно, говорю, Анатолий батькович, или как там тебя, кобель патлатый, пожалел полсотню — как бы о большем не пожалел! И вот, как видишь, привезла…

— Кого?

— Сына. Принимайте теперь дорогого гостюшку! Думаю про себя, усмехаясь: ну, посмотрю на них, на Тольку этого, на родителей его, а может, и на жену, если завелась. Ох, погляжу!..

— Так вы хотите сказать… — забормотала Татьяна (наконец-то до нее стало доходить), — что Андрей — сын… Анатолия?

— А то чей же еще? — горделиво и даже как бы издевательски усмехнулась Тамара Васильевна.

— Да откуда? — воскликнула пораженно Татьяна.

— Ты чего, маленькая, что ли? Откуда! Да все оттуда. Отсюда, — похлопала себя по животу. — Откуда же…

— Ничего не понимаю… — Татьяна во все глаза смотрела на Тамару Васильевну. — Объясните… откуда вы?.. кто вы?..

— Сначала вот что… Вишь, он заснул, куда его уложить можно? Сюда можно? — И показала глазами на широкую супружескую кровать.

— Можно, — машинально кивнула Татьяна.

Тамара Васильевна уложила было Андрея на кровать, но вдруг, стоя над ним вполнаклона, спросила:

— Клеенка есть? — Лицо у нее, когда она обернулась к Татьяне, было красное, неприятное.

— Зачем?

— Вот тоже мне — зачем! Под себя сделает — стирай потом.

Татьяна сняла клеенку со стола, подстелила под простыню.

— Ну, иуда, теперь спи спокойно, — сказала Тамара Васильевна. Прикрыла сверху одеялом, подоткнула его в ногах. — Теперь часа на два, не меньше, — И тут же, без перехода, к Татьяне: — Значит, говоришь, объяснить тебе, кто такая и откуда?

— Да, объясните… — кивнула Татьяна.

— Город Благовещенск — слыхала такой?

— Да, конечно. Это, кажется, на Дальнем Востоке?

— Точно. На Амуре стоит. Смотри-ка, слыхала. А я думала, вы тут и не слышали о нас. Небось представляете, сидим там, точно в норах. А у нас нет — у нас воля, простор. Тебе и не снилось!

— Не снилось никогда. — Кажется, Татьяна даже хотела съязвить, сказать эти слова колко и ядовито, но ничего у нее из этого не получилось.

— Ну вот, приехал Толька — и я, как говорится, влипла.

— Куда приехал? Когда?

— Да когда… Андрюхе четвертый месяц теперь, да накинь еще девять месяцев, да плюс четыре кантовался он у нас, Толька твой… Выходит, года полтора уж будет…

— Да зачем он приезжал-то?

— А зачем они приезжают, мужики? Установки монтировать да баб портить. Больше незачем.

— А вы сами… вы-то как же?

— Не-е, я не против. Я это дело люблю. Но когда я залетела, я говорю: любишь, Толя, кататься — люби и саночки возить. Гони полсотни — и разошлись, как в море корабли… Не дал!

— Ну и…

— Ну и родила. Полсотни пожалел — смотри, говорю, дорогой товарищ, как бы о большем потом не пожалеть!

— А он?

— А чего он? Он укатил. У него таких, как я, в каждом городе небось навалом, где они муру свою монтируют да баб портят. Укатил — а я, вишь, тут как тут. Да еще с довесочком. Издалека. Аж с самого Амура, с Благовещенска. Знаешь, как Благовещенск-то расшифровать? То-то, не знаешь. А дело простое — Благая Весть, — поняла? Вот вам и Благая Весть моя — примите, не взыщите!

— Но что же вы хотите?.. И неужели Анатолий…

— А ты думала, милочка, если он мужик, то какой он? Он на то и мужик, чтоб врать да обманывать, а мы на то и бабы, чтоб страдать да проклинать их!

— Ну почему, почему вы так говорите? Вообще… откуда вы… зачем… я не понимаю… Не понимаю! — Татьяна обхватила лицо руками.

— Вот то-то и оно — мужикам утеха, а нам слезки… Ему небось и с тобой хорошо, и с другой, и со мной неплохо было, а мы все, как дуры, в плач ударяемся… Учить их надо, мужиков, о-ох, учить! — Тамара Васильевна выразительно, с хрустом сжала кулак, повертела им перед лицом Татьяны, словно показывая: видишь, мол, как из мужиков надо сок выжимать?!

— Неужели же это правда?!.

— А то не правда? Погоди, еще не такую правду узнаешь… Толька-то где, на работе?

Татьяна кивнула:

— На работе. Вечером придет, часам к семи. Если не задержится.

— И то хорошо — не в командировке. Ну, голубчик, он у меня попляшет, он у меня сбацает кадриль!.. А теперь, значит, вот что. Магазин у вас далёко? Где продукты продают?

— Да нет, рядом. За углом нашего дома, направо.

— Вот это хорошо! Я, значит, так: быстрехонько в магазин смотаюсь, куплю там кой-чего, а ты Андрюху пока покарауль… Идет?