Но вскоре я забыл об этих странных происшествиях.

Подаренную Библию с золотым крестом я поставил в шкаф на самое видное место под стекло, так ни разу и не удосужившись раскрыть её.

Месяца через три, когда весна уже готовилась плавно перейти в лето, по случаю дня рождения моей супруги у нас дома собрались немногочисленные гости – наши близкие и друзья. В середине вечера подруге моей жены приглянулась старая книга в чёрном переплете с тиснением золотого креста. Она попросила разрешения её полистать. Я торжественно открыл дверки книжного шкафа и достал запылившуюся Библию с верхней полки. Подав её гостье, я стал рассказывать всем сидящим за столом странную историю появления этого фолианта в нашем доме. Гости слушали с интересом.

– Посмотрите, здесь что-то написано! – перебив мой рассказ, неожиданно воскликнула женщина.

– Не удивительно, – со смехом ответил я. – Ты ещё посмотри, может, и картинки там найдёшь.

– Это не Библия! Здесь совсем другой текст, – отстраняясь от книги, удивлённо произнесла подруга жены.

Меня словно ударило током. Почему-то вспомнился сон, увиденный в монастыре, и предупреждение друга: «Очистись от Сатаны!» Я рванулся к гостье, выхватил из рук растерявшейся женщины раскрытую на середине Библию и увидел, что почти вся она состоит из вклеенных страниц, исписанных мелким ровным почерком. Только титульные листы принадлежали настоящей старой Библии. «Здесь – истина о мироздании!» – пришли на память слова седого монаха. Захлопнув книгу и всё ещё не до конца осмыслив произошедшее, я огляделся. На меня в молчании смотрели ничего не понимающие гости. Надо было как-то сглаживать возникшую неприятную ситуацию. Собравшись с мыслями, я изобразил на лице само обаяние и с нарисованной улыбкой произнёс:

– Совсем забыл… конечно, это не Библия. От неё здесь только переплёт.

Заметив, что никто ничего не понимает, добавил:

– Хотел скрыть от жены, но раз вы уже узнали, признаюсь: я пробую себя на литературном поприще… пишу роман.

– Молодец! – воскликнули присутствующие. Возникшее было напряжение разрешилось само собой. – Дашь почитать?

– Когда закончу, обязательно, – пообещал я и взглянул на супругу. По её глазам я понял, что она мне не верит.

– Потом объясню, – тихо шепнул я жене и вышел в другую комнату.

Оставшись наедине с таинственной книгой, я сразу же раскрыл её. Знакомый почерк друга страницу за страницей заполнял почти весь старый фолиант. Но вчитываться в смысл ровно написанных строк и каких-то формул и графиков сейчас я не мог. Спрятав Библию в бельевом шкафу, я вернулся к гостям. Теперь моим самым большим желанием стало побыстрее спровадить всех из квартиры, чтобы иметь возможность спокойно почитать.

Но пришлось вначале помочь жене убрать посуду, подмести пол, прежде чем я снова взял в руки чёрный переплёт с золотым крестом и, закрывшись в комнате на ключ, открыл первую страницу.

Несомненно, такого мне ещё не приходилось видеть. Совсем не подходящая для ведения записей священная церковная книга, манера письма и та таинственность, с которой мне вручили её, тянули скорее на серьёзный детектив, чем на безвинную случайность. Хотелось разобраться, в чём дело. Я перевернул все триста с лишним исписанных листов и на задней обложке Библии увидел приклеенный к внутренней стороне обложки конверт, подписанный почерком друга: «Дневник». Вскрыв конверт, я убедился, что листков в нём немного. Аккуратно сложенные один к одному, старые тетрадные листочки местами были надорваны, смяты и разглажены. Их оказалось всего двенадцать. Поэтому чтение я решил начать именно с них. Переписываю дословно:

«Среда.

Начинаю вести дневник, потому что не знаю: кто и откуда я? Боюсь потерять память совсем. Решил, что лучше буду записывать всё, что со мной происходит. Это хоть какая-то ниточка, связующая меня с прошлым.

Уже несколько дней я провожу в лечебнице, именуемой в народе сумасшедшим домом. Жить здесь можно, если привыкнуть к палате на двадцать мест, вечно грязному белью, дурно пахнущему чужим потом и хлоркой. Кормят в этом заведении сносно: три раза в день хлебом, жидкой кашей без соли и каким-то еле тёплым отваром, называемым санитарами «чаем», только почему-то совершенно без сахара. На окнах и дверях стоят решётки. К ним тоже можно привыкнуть. Соседи мои – мужики разного возраста – сильно не докучают. Был, правда, один, который, завидев меня, постоянно клянчил: «Отдай Васе ключи!». Вася – так, наверное, звали его самого. Но какие ключи? Этого понять было невозможно. Но стоило мне только, по совету санитара, прикрикнуть на надоедливого соседа, как тот сразу же замолкал и начинал тихо плакать, как обиженный ребёнок. В такие минуты мне было жаль его и я давал ему свой кусочек хлеба, припрятанный под подушкой. Вася успокаивался. И я к нему уже почти привык, но его вдруг куда-то забрали. Теперь на его кровати лежит крепкий мужик. Он больше молчит, глядя в потолок, и ни на кого не обращает внимания. Совсем не похож на сумасшедшего.

В нашей большой палате не скучно: кто разговаривает сам с собой, кто, наоборот, всё время молчит, кто-то плачет, кто-то громко смеётся. И так целыми днями. И никто ни на кого не обращает внимания. На прогулки нас не выводят. Ко всему этому я постепенно привыкаю. Единственное, что не даёт мне покоя, – моя память. Вернее, её отсутствие. Трудно воспринимать происходящее, когда в твоей жизни одна лишь пустота: до – ничего, только какие-то несвязанные между собой туманные обрывки воспоминаний, и после – тоже, наверное, ничего хорошего. Но я помню своё имя – Андрей. Хотя не знаю, чего ещё ждать от жизни? Кто я?

Четверг.

Сегодня ко мне приходил человек в форме. Я знаю такое слово – милиционер. Но больше ничего вспомнить не могу. Человек в форме назвался следователем. Он говорил о какой-то экспедиции, расспрашивал о каких-то убийствах, называл разные фамилии. Но у меня после разговора с ним только разболелась голова. Я ничего не вспомнил. Тогда он дал мне ручку и сказал, чтобы я расписался в бумаге. Рука сама выводила какую-то каракулю вместо подписи под текстом внизу исписанного листа. Но свою фамилию я так и не вспомнил. Потом меня отвели обратно в палату… Болит голова. Хочется есть.

Пятница.

Ночью мне долго не спалось. С моего места очень плохо видны звёзды, поэтому я часто вставал и подходил к окну, чтобы смотреть на них. Звёзды – это свобода. Я это знаю. Но окажись я сейчас на свободе, куда мне идти? И я снова ложился на кровать, пытаясь припомнить хоть что-нибудь. Но напрасно. Не могу вспомнить ничего. Только звёзды…

Суббота.

Чтобы заставить включиться память, я попросил санитаров принести мне какую-нибудь книгу. Как назло, я совсем не помнил ни одного названия или автора. Мне дали небольшую рваную и весьма потёртую книженцию. В ней написано о любовных страданиях богатой женщины на берегу тропического моря. Полный бред, но мозг нужно чемто загружать и нужно заставлять его работать. Я это понимаю. Поэтому перечитываю книжку во второй раз. Мне необходимо вернуть память.

Воскресенье.

Сегодня опять невкусная еда. Чувство голода не проходит даже во сне. Сказал об этом. Мне санитары сделали какойто болючий укол. В палате душно. Хочу на свободу! И хочу спать.

Понедельник.

Перед ужином к нам в палату два санитара привели высокого худого старика. При первом взгляде на него сразу бросилось в глаза несоответствие: длинные спутанные седые волосы, спадающие почти до плеч, и аккуратная бородка на иссечённом морщинами лице. Молчаливого мужика куда-то забрали, и койка рядом с моей уже два дня пустовала. Санитары уложили высокого старика на неё.

Вёл себя новый сосед тихо. Тоже всё время молчал. Его глубоко запавшие бесцветные глаза всегда неподвижно смотрели в одну точку, и лишь нечастое движение морщинистых век свидетельствовало о том, что старик ещё жив. Меня заинтересовала необычная внешность соседа, и я стал всё чаще поглядывать на него, рассматривая правильные черты его лица. Потом меня стало беспокоить то, что человек лежит, не вставая, почти целый вечер. Ни ужинать, ни в туалет он так и не поднялся. Мне стало жаль старика. Видимо, ему было очень плохо. Даже хуже, чем мне. Я взял металлическую тарелку с порцией холодной каши, кусок чёрного хлеба и подошёл к новому соседу. Старик лежал на боку и не мигая смотрел в одну точку на полу под моей кроватью.