Крестовский друга поддержал:

– Либо можжевеловым.

– Могу предложить розги, – хмыкнул Мамаев, – немедленно и даже мокрые.

Его обозвали басурманином, поспорили, где именно пар жарче да банщики рукастее, пришли к выводу, что мокошьградские бани – одно расстройство, посему души не успокоят, и решительно отправились в ближайшую ресторацию.

Эльдар по дороге отлучился ненадолго, чтоб дама попусту его не ждала, и, когда присоединился к друзьям за накрытым столом в «Жарю-парю», те уже изрядно захмелели.

– …даже не попрощался, – говорил Ивану Крестовский, – болонку Брюта отыгрывал.

– О Геле разговор? – присел Мамаев, кивая разносчику, чтоб принес ему квасу. – Она, кажется, затруднения твои поняла.

– Лучше б не понимала, – криво улыбнулся Семен, – лучше б сцену ревности устроила, Головиной в волосы вцепилась, или мне.

– Африканских страстей возжелалось?

– А если бы и так? – горячился Крестовский. – Если мне надоело таиться? Как дети малые, право слово, любое словечко с оглядкой, что люди подумают. Надоело. Канцлер еще этот яд в уши льет. Ах, Семушка, послушай старика, не мальчик ты уже, о семье пора задуматься…

– Партию какую тебе присмотрел? – Если бы собеседники Мамаева были чуть более в форме, тон этого вопроса заставил бы их насторожиться. – Родственницу свою дальнюю?

Ответить Крестовский не успел, Иван вдруг хлопнул себя по лбу:

– Вспомнил, на что аркан твоего Блохина покойного похож.

– На что же?

– Посмотреть еще надобно… Эх, жаль, письмо в приказе осталось. Вернуться? Не к спеху, если я прав, Гелюшке это все одно не пригодится.

– Что за амулет ты ей изготовил? – Выслушав ответ, Семен изобразил аплодисменты. – Браво! Попович этим преимуществом воспользоваться не преминет.

– Думаешь, сдюжит?

– Уверен. Давай теперь про рунные плетения рассказывай.

Беседа со страданий сердечных свернула в служебное русло, и задуманной душевной попойки не получилось, Эльдар не раз пожалел о несостоявшемся свидании с очень дальней родственницей Юлия Францевича.

За ночь щиколотка распухла и в ботильон помещаться не желала. Перфектно! И что теперь делать прикажете? Часики тикают, а работа на месте стоит? По уму мне с такой неприятностью дней пять в постели с задранной ногой лежать надобно.

– Валенки? – предложила Дуняша жалостливо. – И Антипа с санями сей момент кликну.

– Давай валенки, – я вызвала в памяти накарябанный по объяснениям хозяйки план города. – А с извозчиком погоди, до главной площади, на которой все присутствия расположены меньше квартала, ежели с Архиерейской на Чистую свернуть, так вообще рядом.

– Лучше не на Чистую, – служанка протянула мне обувку, – а в Сапожный проулок.

– После мне надо посмотреть квартиру, где покойный Блохин проживал.

– Так при приказе казенка за ним была, на верхнем этаже.

– Ты лично его знала?

– Куда нам, – хихикнула Дуняша. – Степан Фомич по другим девкам выступал.

Она оглянулась на запертую дверь хозяйской спальни, Захария Митрофановна, как я уже знала, почивала обыкновенно до обеда, и продолжила шепотом:

– По продажным, в веселый дом хаживал.

– Неужели? А постоянная дама сердца у него была?

– Почем я знаю, – шмыгнула Дуняша носом, – только ходок он был знатный, многие барышни не прочь были бы с ним закрутить, особливо после газеты.

– Какой еще газеты?

Вчера я попыталась расспросить о Блохине хозяйку, но та лишь отнекивалась, знакомства с покойным приставом не водила, услугами ее он не пользовался. Я ей не поверила, но решила пока не давить. Успеется.

– С портретом! И прямо под портретом написали: его благородие Блохин С.В.

Ни названия газеты, ни точного времени публикации Дуняша припомнить не смогла, год назад, или раньше. Это было досадно, мне хотелось представить внешность объекта.

– В храме посмотрите, – сказала девушка. – Эту карточку господин Ливончик у себя выставил.

– Где? – растерялась я. – В храме?

– У торговых рядов вот такенными буквами вывеска: «Фотографический храм искусств Ливончика».

Дуняшу я поблагодарила, отметила про себя, что девушка не глупа, и будет полезна. А еще заметила, что обувь Захарии Митрофановны, стоящая в сенях, принадлежит вовсе не домоседке, которой хозяйка накануне мне представилась. Каблуки сточены от постоянной ходьбы.

Крыжовень при свете дня оказался городком богатым и своим богатством кичащимся. Собор блестел золочеными куполами, лавки хвастались вычурными вывесками, добротные фонарные столбы украшало кружево ковки, а немногочисленные прохожие одеты были нарядно, с преувеличенным провинциальным шиком. В валенках была лишь я да деревенские тетки, торговавшие с дощатых лотков продуктами личного хозяйства. Я прохромала по периметру главной площади часа за полтора. Из распахнутых настежь дверей биржи вырывались клубы пара и возбужденные голоса, я туда заглянула, с десяток мужчин махали друг на друга бумажками. Вот ведь бывает такая служба суматошная.

Вывеска «Фотографический храм искусств Ливончика» написана была «вот такенными буквами», но в пять строчек. Салон располагался в столь узком домишке, затиснутом с двух сторон другими зданиями, что даже слово «фотографический» пришлось разбить переносом. В витрине были выставлены с десяток портретных карточек, морозные узоры на стекле осмотру мешали, я чуть не носом в него уткнулась. Не то. Все не то. Какие-то декольтированные дамы, детишки с дорисованным румянцем, котята в лукошке, бравый гусар, нашивки не о чем мне не говорили, и я решила, что костюм маскарадный.

– Могу чем-нибудь помочь прелестной барышне? – колокольчик на двери звякнул и худощавый средних лет гнум в сером сюртуке повел приглашающе рукой.

– Господин Ливончик? – улыбнулась я. – Примите восхищение вашим талантом.

– Желаете портрет?

Я прикинула наличность, к приказному казначею перед отъездом забежать не успела, так что рассчитывать могу только на свои сбережения. Гнум небольшую заминку воспринял однозначно:

– Я вас умоляю, барышня! Оставите мысли о презренном металле, хорошеньким женщинам они не к лицу, Ливончик даст вам скидку, ваша карточка станет украшением гостиной для многих поколений ваших отпрысков, молодой человек, которому вы вздумаете ее подарить, немедленно падет на колени и предложит все богатства мира!

– Скидку? – переспросила я, ухватив главное.

– Ну вот опять! – он всплеснул короткими ручками. – Не думайте о деньгах.

Торговались мы вдохновенно, сперва на улице, пока фотограф окончательно не замерз, после переместились в салон, темную комнатушку с аппаратом на треноге и драпированной глухой стеной. Слегка отогревшись, гнум огласил прейскурант, я изобразила обморок.

– Я вас умоляю! – хмыкнул Ливончик, дамскими обмороками его было не пронять. – Вы, барышня, через фотографию обретете бессмертие.

– И голодную смерть.

– Да сколько вы там едите.

Сошлись на полцены от прейскуранта.

– Довольны, барышня? – гнум вытер платком вспотевший лоб.

– Маэстро Ливончик, – улыбнулась я ангельски, – теперь, когда сумма обозначена, самое время обсудить обещанную скидку.

Фотограф спросил, не желаю ли я, чтоб мне еще и приплатили, сказал, что я режу его без ножа, обозвал плохим словом, которое я не должна была понять, однако же поняла, поэтому покраснела. Мне поведали о бедственном положении, в котором по моей вине окажется семейство Ливончиков, местная гнумья община, город, а вскорости и вся Берендийская империя. Я слушала со вниманием, но молча. Торговаться со своими соплеменниками меня учила матушка, в девичестве носившая фамилию Вундермахер, и сейчас я явно побеждала. Фотограф спускал пар, мешать ему не стоило. Ах, матушка, как же я по тебе тоскую!

Ливончик выдохся и мы ударили по рукам. Я присела на табурет у драпированной стены:

– А мужчин вы тоже запечатляете? Военных, к примеру, или полицейских чиновников?

– Что? – гнум поднял голову от аппарата. – Разумеется, в самом парадном виде. Если пожелаете жениха, или… Замрите! Вот именно так.