– На осине? – Письмо Блохина я помнила дословно. – Не на ясене, или, положим, дубе?

Пацан кивнул.

– Осина приметная, в народе «висельной» прозванная, поганое дерево. И место препоганое, нечистое, там неподалеку развалины генеральской усадьбы Попова, крестьяне издавна эту усадьбу стороной обходят, потому что зло там обитает.

– Висельной?

– Говорят, на ней того генерала и нашли, которого усадьба. А после, когда мужики пришли себе кирпича в развалинах добыть, призрак на них как наскочит, да и поубивал всех, но это лет двадцать назад было.

– И что ж, этот генерал Попов тоже на себя руки наложил?

– Сначала усадьбу сжег, а теперь ходит по развалинам, перехожих подманивает, да людскую кровь пьет.

– Перфектно. – Я холодно улыбнулась, подобных городских баек я за жизнь свою недолгую наслушалась преизрядно. – Осину мне покажешь?

Сытый и разморенный Мишка кивнул:

– Отчего не показать, покажу, только тебе с того показа толку не будет, полканы там ужо все обрыскали.

– Стало быть управлюсь быстро. Давай прямо сейчас? До вечерней поверки в город вернешься, выручку сдашь. – Я посмотрела на стену, где тикали золоченные часы. – Сколько до этой усадьбы?

– Пешедралом долго.

– Извозчика кликнем.

Я рассчиталась за обед, оставила щедро на чай и попросила передать комплименты повару.

– Чудная ты девка, Геля, – пробормотал Мишка Ржавый на улице, когда мы высматривали извозчичьи сани, – то штучка столичная, то фартовая своя в доску, а то чистый полкан.

– Если вдруг бригадные спросят, что за персону сегодня обихаживал, – велела я, – скажешь, в газете барышня служит, пожелала заметку про страшные колдунские места писать.

Эту легенду я сочинила только что, и она мне нравилась. В нее укладывались расспросы про покойного Блохина, обыск его квартиры и посещение «висельного» места.

Пацан легендой тоже удовлетворился, ну или сделал вид. И вскоре мы уже кутались в меховую доху нанятых саней. Возницу звали Кузьма, и именно он вчера устраивал себе батальное представление на городском вокзале. Был он бородат, еще не стар, смешлив, разговорчив и любопытен.

– Газетчица это столичная, – представил меня Мишка, – про горелую усадьбу Попова пишет. Не трусись-то, труся, засветло обернемся.

Извозчик заломил цену, я уменьшила ее втрое, напирая на скудный газетный бюджет, и предложила спутнику все-таки поискать знакомого моего ваньку-Антипа, который накануне показался мне менее жадным. Кузьма сообщил нам, что Антип – зло во плоти и пьяница, и вообще пришлый, он-де проклятые эти развалины днем с огнем не найдет, и завезет меня к черту на кулички. Сошлись на половине и, с богом, поехали.

Достав из футляра очки с чародейскими стеклами, я рассмотрела обоих моих спутников и лошадку. Рун ни них не было, скрытые артефакты из-под одежды и сбруи не мерцали. Магическим был только фонарик, болтающийся на дуге над лошадиной головой. Опасности быть заколдованной и ограбленной за пределами города можно было не ждать. Револьвер добавил бы мне уверенности, но таскать его в муфте было не особо удобно, поэтому я оставила его в своей горенке на Архиерейской. К слову, об удобстве, небольшая дамская кобура на манер той, что я примеряла в квартире Блохина, изрядно облегчила бы мою работу.

По дороге меня развлекали страшными древними историями, меж которых я успевала вставлять вопросы про покойного пристава. Кузьма Степана Фомича уважал, впрочем, как почти все горожане. Самоубийство он допускал, потому как место для прощания с жизнью покойник выбрал не абы какое, а со смыслом.

– Сглазили мужика, в петлю толкнули, – вещал извозчик, – потому как все зло в мире от баб, и от ведьм, которые тоже бабы.

– В Крыжовене ведьм много? – недоверчиво хмыкнула я.

– А то.

Он принялся рассказывать про свою соседку злоглазую, про прочих завистниц да проказниц.

Про ведьм я знала гораздо больше Кузьмы. В нашем отечестве магические способности меж полами распределены неравномерно. Чародеи почти исключительно мужчины, их призывают к служению стихии, либо одаривают магические источники, женщины же вынуждены довольствоваться крохами. Видимо, для поддержания вселенской справедливости, слабому полу подвластно ведовство. Каждый ковен, это что-то вроде дамского кружка, служит одной из древних богинь. Что они могут? В сравнении с чародеями ничтожно мало. Ведьмы могут забирать. Недавно я познакомилась с великой берендийской ведьмой Нееловой, так она умудрилась «версты скрасть», притащив с холодного острова в Мокошь-град двух чародеев нам на подмогу. Толкнуть на самоубийство? Влезть в голову чародея Блохина и мысли ему запутать? Для этого местной ведунье пришлось бы спать с объектом воздействия на одной подушке, да не один раз. И она должна быть очень, просто исключительно, сильна.

Извозчик же бубнит про всякие глупости, навроде скисшего молока и сглазливого слова.

– Зара еще эта, – Кузьма сплюнул с облучка, – скрутит куколку из соломы, да иголками тыкать принимается, а мужик, чьим именем она эту гомункулу покрестила, день за днем чахнет.

– Провидица Зара? Губешкина которая?

– Первейшая ведьма, – подтвердил извозчик, – магичка черная.

Это было уже нелепо. Заговоры, которые мне только что описали, были во-первых, запрещены под страхом смерти, а во-вторых, отлеживались представителями церкви. Потому что дело это богопротивное, и, ко всему, требующее сакральных ингредиентов, навроде настоящей крестильной купели и освященного елея.

– Экая у тебя в голове каша, мил человек, – сообщила я. – Но не мне тебя уму разуму учить, на исповеди батюшке подозрения свои сообщи, он пояснит подробно, что ближнего любить и уважать надобно, независимо от того, мужик он либо баба.

Вот кто меня за язык тянул? Еще бы про суфражизм лекцию устроила. Кузьма обиделся, и замолчал.

– Зря ты, Геля, – пробормотал Мишка, – есть такое колдунство, я точно знаю.

– Сам видел?

– Своими глазами! Позатем летом дело было, туз один, Валет звали, не важно, он помер уже, девчонку одну нашу снасильничал, Лизку. – Пацан перекрестился. – Она тоже уже… того. Так вот…

Рябые зеленовато-карие глаза Мишки округлились и повлажнели:

– Лизка гордая была, неласковая, девкам-то нашим приютским одна дорога – в веселый дом, либо под фонарем стоять, а она не хотела, щипала с пацанами помаленьку, денежку копила да побег готовила. А тут Валет этот ее заприметил, ну «кот».

– Сутенер, – я кивнула, «котами» на воровском жаргоне назывались субъекты, опекающие проституток.

– Сказал, сам сначала ее попробует, прежде чем клиентам предлагать. Ну и попробовал, да щедро с товарищами поделился. Забрали Лизку на всю ночь, она брыкалась конечно, на помощь звала. Да только подручные Валета быстро ее скрутили, меня пришибли до полусмерти, а больше никто им дороги не заступил.

– Сколько лет было девочке? – сглотнула я горькую слюну.

– Четырнадцать, – ответил Мишка неуверенно, – может и меньше. Наутро она вернулась избитая вся, изодранная, а глаза мертвые. Директрисе сказала, под кота работать уходит, да только надо обождать, пока заживет немного, а пока будет щипать, чтоб барыня в убытке не осталась. Начальница позволила. А Лизка кубышку свою с денежками откопала, да меня с собою позвала. Я думал, в побег за компанию, но пошли мы к одной колдунье, что черными заговорами промышляет. Зовут ее еще престранно – мадам Фараония. Эта мадам в богатом доме на Гильдейской живет, и там же клиентов принимает. Меня за порог не пустили, я на улице ждал. И дала та Фараония Лизавете шесть глиняных куколок, у каждой на лбу буковками кличка стояла – Валет и пятеро его подручных, которые с Лизкой ночью ужасы творили. В глину колдунья намешала всякого, что от надругательства в девчонке осталось, и сказала, что ей самой выбирать, как злодеев наказывать.

Во рту появился вкус соли, я прокусила губу до крови, Мишка же монотонно продолжал:

– Золотари как раз бочонок с нечистотами через улицу везли. Лизка туда все шесть кукол и бросила. Это утром было, до заката мы по базару работали привычно, Лизавета веселая была, лихая. А вечером, когда в приют вернулись, узнали, что помер Валет в страшных муках, отравился, и вся свита его, то ли вино плохое употребили, то ли тухлятину зажевали, только нашли их в дерьме, и будто бы оно из всех дыр у них лезло.