– Легкая разборка, доступная чистка, большое проницание пули при сохранении верности цели, – пробормотала я себе под нос, – вес шестьдесят золотников, цена пятнадцать рублей, предъявителю объявления по адресу Мокошь-град, улица Караванная, «Оружейная лавка Никифорова» – двенадцать с полтиной.

Статейки в газетах я тоже запоминала. Зачем Блохину сдалась эта игрушка? Даме сердца подарить? Значит, она все же была, и, кажется, нуждалась в защите.

Поверх перламутра крепилась бляшка с гравировкой: вензельными «Н.Б.» Наталья или Надежда? Нонна? Нечего сейчас гадать. Оружие было в порядке: чистое, пахло смазкой и едва заметно – порохом. Пристав его явно пристреливал, прежде чем в дамские ручки передать. Я отщелкнула барабан, все пять гнезд заняты. Пристрелял, почистил, зарядил. Аккуратный мужик. Я посмотрела сквозь очки. И подчардеил немножко, на патронах мерцали руны.

Перфектно. Не зря в квартиру полезла.

Револьвер я вернула где взяла, в кофейный мешок, обстучала кухонную мебель и стены, прошлась по половицам, а ну скрипнет какая, тайник тем самым выдав?

А ведь ты, Геля, дурында, как есть дурында. О сердце своем поцарапанном заботилась, на вокзал побежала, а надо было Крестовского дождаться и о Степане этом Фомиче с пристрастием допросить. Тогда бы ни молодость Блохина, ни аккуратность тебя не удивили. Нет, все правильно. Сейчас ты непредвзята, именно так и нужно для дела.

Рутинно обыскав оставшиеся помещения, я больше ничего любопытного не обнаружила, ну разве что у клозетного бачка отсутствовала цепочка. В бачок я посмотрела, взобралась по стремянке, рукава закатила да пошарила в мокрой глубине. Обрадовалась, когда пальцы нащупали какую-то гладкую вещицу, но она оказалась фаянсовой ручкой от этой самой цепочки, и даже чародейских рун на ней не было. Вернув все как было, вытерла руки своим носовым платком и прошлась еще раз по всем комнатам. Ни-че-го. Можно было уходить.

По берендийскому обычаю, я перед дорожкой присела на краешек стула. Хороший обычай, правильный. Посидеть, помолчать, вдруг что забыла.

– Ох! – вскочив, я хлопнула себя по лбу. – Окна, ну конечно!

Их было всего три, и изнутри мною уже исследованы. Но ведь есть еще внешние водоотливы, некоторые хозяйки обожают зимой выставлять на них скоропортящиеся продукты. Окно гостиной выходило на парадную улицу. Подле него я была осторожной, просто выглянула, спрятавшись за шторой. Отлив там был узенький, обледенелый. С двумя оставшимися можно было не церемониться, распахивать створки настежь, то есть в спальне, кухонное окошко оказалось наглухо заколоченным, и сметать наружу скопившийся снег. В нижнюю планку рамы был вбит гвоздь, к нему крепилась цепочка, видимо та самая, пропавшая клозетная, частично вмерзшая в наст, я потянула ее на себя, схватила привязанный к последнему звену полотняный мешочек. Старый потертый кисет, похож на солдатский, вышит гладью розами и сердцами. Растянув шнурок, я достала свернутый трубочкой лист бумаги. От мороза он совсем заледенел, поэтому разворачивать его немедленно я побоялась. А ну как хрустнет? Бумагу я спрятала в поясной кармашек, а кисет выбросила за окно болтаться пустым.

Теперь точно все. Мне оставалось лишь скрыть следы своего присутствия. Закрыв раму, я протерла влагу с подоконника носовым платком, поправила шторы и пошла одеваться.

Это я успела, и даже спрятала свои чародейские очки в специальный футлярчик. А вот уйти, нет.

Бесполезно скрежетнул ординарный ключ в ординарном замке, в коридоре чертыхнулись, сразу извинительно пробормотав:

– Сей момент, ваше высокоблагородие, не извольте беспокоиться.

– Здесь не заперто, – сказал некто знакомый с ледяным высокомерием, – в этой вашей чудовищной клоаке.

И дверь распахнулась от резкого удара.

Я посмотрела на мужчин. Младший полицейский чин перекрестился ключом, «коммивояжер» Волков протянул:

– Так, так.

Одет он был, как и давеча, партикулярно, поэтому я улыбнулась петличке младшего чина (коллежский регистратор, четырнадцатый класс) и почти пропела:

– Ваше благородие, какая волшебная удача! Вы его уже арестовали!

Регистратор поморгал, раскрыв рот. Волков собрался что-то сказать, я видела уголком глаза, поэтому перебила:

– Барышня Попович, Евангелина Романовна, гощу в Крыжовене у тетушки. Вчера подверглась нападению, – я опасливо кивнула, – этого вот господина, и нынче же, проплакав всю ночь, явилась в приказ, чтоб заявить.

– Так присутствие же, – младший чин показал ключом вниз, – там.

– Неужели? – всплеснула я руками и хихикнула. – А я-то сижу, сижу, жду, пока кто-нибудь подойдет ко мне, чтоб жалобу принять, чуть не задремала. А здесь, оказывается, и не управа вовсе? Вы уж простите, ваше благородие, мою рассеянность. И примите благодарность, и восторги. Как скоро вы этого разбойника арестовали! Чудо, истинное чудо!

– Разбойника? – лепетал регистратор.

– Разумеется, разбойника! Он давеча ногу мне палкой покалечил. Показать?

Раздвинув полы шубы, я поболтала в воздухе валенком. Карие глаза Волкова рыскали по сторонам, он искал следы того, чем я здесь занималась, его спутник же с сомнамбулическим видом не отводил взгляда от валенка. Балаган следовало прекращать.

– Надеюсь, – опустила я ногу и шагнула к младшему чину, – вы его примерно накажете. Пожизненная каторга, не меньше. Спасибо, ваше благородие, от лица всех пострадавших женщин Берендийской империи! Молиться за вас буду.

Я зарыдала, сделала вид, что сейчас брошусь целоваться, замерла, будто не в силах совладать с чувствами и, хромая, выбежала из квартиры.

Меня не преследовали. Я скатилась по деревянным ступеням и только под аркой немного замедлила шаг.

Наследила ты, Геля, изрядно, да еще полицейского в Волкове вчера не угадала. Досадная оплошность, теперь филером под управой слоняться никак не получиться.

У биржи я поймала за ворот какого-то лохматого пацана:

– На рынке промышляешь?

– Чего надо, тетенька? – всхлипнул он, раскрыв по-жабьи рот. – Не я это, Христом богом!

– Во-первых, – наклонилась я к рябому уху, – ты, а во-вторых, наказывать за это не буду.

– Так отпусти тогда, – предложил мальчишка деловито.

– Сбежишь ведь, и пятачка за услугу не получишь.

Денежку ему хотелось. Я повторила первый свой вопрос, получила утвердительный ответ.

– Зовут как?

– Мишка Ржавый.

– Четверть часа тому из управы выходил высокий темноволосый мужчина… – я запнулась.

Глазки базарного карманника смотрели на меня с брезгливым недоумением. Ну что ты, Геля, право-слово, кисейную барышню из себя изображаешь? У этой публики совсем иной вокабуляр.

– Фраер залетный, – поправилась я хрипло и развязно, – смазливый такой, аршина два с половиною дылда. Нешто не заметил? Котлы у него еще серебряные, воротник бобровый, тросточка.

– Котлы? – заинтересовался щипач. – Я только цепуру разглядел.

– Какие твои годы, научишься, – покровительственно кивнула я. – Так что за фраер?

– Пятачка мало.

Я поморщилась, денег ему мне было не жалко, только все-равно их у него старший немедленно отберет.

– На пирожок хватит, – показала я на лоточника и протянула Мишке монетку. – Давай, не томи.

– Среди фартовых слухи ходят, – с гордостью сказал пацан, – что на место Степана Фомича из Змеевичей нового полкана прислать собираются.

– Степана Фомича? – хмыкнула я недоверчиво. – Экое уважение.

– Потому что хороший человек был, с пониманием, нас, мелочь, не щемил особо, а за безобразия укорот давал. Про пришлого этого сказывают, зверь лютый, уж сколько честных фартовых от него в уезде пострадало. Волков его фамилия.

Я достала еще монетку:

– Сказывают, пристав ваш покойный в веселый дом хаживал? Какой именно?

Мишка жалобно посмотрел на мою ладонь:

– Ты это… Звать-то тебя как?

– Геля.

– Деньгу спрячь, ладно? А хочешь вызнать чего, в трактир пошли, я страсть какой голодный.

Скрывая почти болезненную жалость к этому маленькому неустроенному существу, я деловито кивнула: