XXVI. Танцы
Артур выбрал для бальной комнаты переднюю залу. Это было весьма благоразумно, потому что в ней воздух был чище, чем во всех других комнатах. Она имела то преимущество перед прочими, что имела выход в сад, а также сообщение с другими комнатами. Нельзя сказать, конечно, чтоб каменный пол был очень удобен для танцев, но ведь большей части танцоров было известно, какое наслаждение доставляет пляска в рождественские праздники на кухонном каменном полу. Передняя зала принадлежала к числу тех, которые придают окружающим комнатам вид чуланов; она была украшена штукатурною работою – ангелами, трубами и гирляндами цветов на высоком потолке и большими медальонами с изображением разных героев на стенах, чередовавшихся со статуями в нишах. Такую комнату нельзя было не убрать хорошенько зеленью, и мистер Крег очень гордился тем, что имел случай выказать свой вкус и свои тепличные растения. Широкие ступени каменной лестницы были покрыты подушками, назначенными местом сидения для детей, которым было позволено оставаться до половины десятого с няньками для того, чтоб видеть танцы; и так как в этих танцах принимали участие только главные арендаторы, то на всех места было более чем довольно. Свечи были вставлены в очаровательные фонари из цветной бумаги, развешенные высоко между зелеными ветвями, и фермерские жены и дочери, которые заглядывали сюда украдкой, были убеждены, что ничто не могло быть великолепнее этого зрелища; теперь они вполне знали, в какого рода комнатах жили король и королева, и с некоторым сожалением думали о своих родственницах и знакомых, не имевших такого прекрасного случая, узнать, как живут в большом свете. Фонари были уже зажжены, хотя солнце село только недавно и вне дома господствовал тот тихий свет, при котором мы, кажется, видим все предметы яснее, чем в самое ясное время дня.
Зрелище вне дома было прелестно, фермеры и их семейства двигались по лужку, между цветами и кустарниками, или по широкой прямой дороге, которая шла от восточного фасада и по обеим сторонам которой расстилался ковер мшистой травы, где там и сям росли то темный кедр с плоскими сучьями, то большая ель в виде пирамиды, легко касаясь земли своими ветвями, концы которых представляли бахрому бледнозеленого цвета. Группы крестьян в парке начинали мало-помалу редеть: молодых привлекали огни, которые начинали блестеть из окон галереи в аббатстве, комнаты, назначенной им для танцев, а некоторые рассудительные люди думали, что была пора отправиться потихоньку домой. К последним принадлежала и Лисбет Бид, и Сет намерен был идти с нею, не только из одной сыновней привязанности: совесть не допускала его принять участие в танцах. День этот показался Сету довольно печальным: воспоминание о Дине никогда не преследовало его так настойчиво, как на этом празднике, с которым она решительно не имела ничего общего. Ее образ представлялся ему еще живее, когда он смотрел на беззаботные лица и разноцветные наряды молодых женщин, – так мы еще более чувствуем красоту и величие изображения Мадонны, когда оно скрывается от нас на минуту за обыкновенною головою в шляпке. Но присутствие Дины в его мыслях помогало ему только лучше переносить нрав его матери, который становился сварливее к вечеру. Бедная Лисбет испытывала странную борьбу чувств. Ее радость и гордость, причиненная почестью, которую оказывали ее возлюбленному сыну Адаму, начинали уступать в борьбе с ревностью и брюзгливостью, возобновившимися в то время, когда Адам пришел сказать ей, что капитан Донниторн просил его присоединиться к танцорам в передней зале. Адам мало-помалу выходил из пределов ее власти; она желала возвращения прежней беспокойной жизни, ведь тогда Адам больше заботился бы о том, что говорила и делала его мать.
– Вот еще новость! – сказала она. – Ты тут толкуешь о танцах, когда и пяти недель еще не прошло с тех пор, как твоего отца положили в могилу. Мне бы, право, также следовало быть там с ним вместе, а не оставаться здесь и занимать на земле место людей веселее меня.
– Нет, матушка, не смотри на это таким образом, – сказал Адам, решившийся кротко обращаться сегодня с матерью, – я вовсе не думаю танцевать, а только буду смотреть. И если капитан желает, чтоб я был там, то я не могу сказать: нет, я лучше не останусь! Ведь это покажется, как будто я думаю, что знаю лучше его. А ведь ты знаешь, как он вел себя относительно меня сегодня.
– Ну, да ты уж сделаешь так, как тебе хочется. Твоя старуха мать не имеет никакого права мешать тебе. Что она такое? Старая шелуха, из которой ты уж и выскользнул, как спелый орех.
– Ну, хорошо, матушка, – сказал Адам, – я скажу капитану, что тебе будет неприятно, если я останусь, и что по этому случаю я иду домой… я надеюсь, что он не рассердится на меня за это… да, впрочем, мне и самому хочется этого.
Он произнес эти слова с некоторым усилием: на деле ему очень хотелось быть в этот вечер близ Хетти.
– Нет, нет, я не хочу, чтоб ты сделал это… молодой сквайр, может, рассердится. Ступай и делай то, что он тебе приказал, а я и Сет мы пойдем домой. Я знаю, это большая честь для тебя, что на тебя обращают такое внимание; и кому же более гордиться этим, как не твоей матери? Разве мало у нее было беспокойств все эти годы, когда она растила тебя и ходила за тобой?
– В таком случае прощай, матушка, прощай брат. Не забудьте о Джипе, когда придете домой, – сказал Адам, направляясь к воротам парка, где он надеялся встретиться с семейством Пойзер; он был так занят после обеда, что не имел времени поговорить с Хетти.
Его глаза вскоре открыли в некотором отдалении группу людей, в которой он узнал тех, кого искал; они возвращались к дому по широкой, усыпанной песком дороге, и он ускорил шаг, желая присоединиться к ним.
– А, Адам! очень рад, что вижу вас опять наконец, – сказал мистер Пойзер, который нес на руках Тотти. – Теперь вы немножко повеселитесь, я надеюсь, так как ваше дело кончено. Вот Хетти просили танцевать множество молодых людей, и я только что спрашивал ее, дала ли она вам слово танцевать с вами, а она говорит: «Нет».
– Да я и не думал танцевать сегодня вечером, – сказал Адам, уже готовый изменить свое решение, когда взглянул на Хетти.
– Что за вздор! – сказал мистер Пойзер. – Ведь все решительно будут танцевать сегодня, все, кроме старого сквайра и мистрис Ирвайн. Мистрис Бест говорила, что мисс Лидия и мисс Ирвайн будут танцевать и что молодой сквайр возьмет мою жену на первый танец и с нею откроет бал; таким образом, она будет принуждена танцевать, хотя уж и перестала танцевать с самого Рождества, когда родился наш последний ребенок. Вам стыдно будет стоять да смотреть только, Адам. А вы еще такой славный парень и можете танцевать не хуже других.
– Нет, нет, – сказала мистрис Пойзер, – это было бы непристойно. Я знаю, танцы – глупость; но если вы будете останавливаться перед всякою вещью, потому что это глупость, то вы не далеко уйдете в жизни. Когда для вас приготовлен бульон, то вы должны есть и крупу, иначе уж не трогайте и бульона.
– В таком случае если Хетти будет танцевать со мною, – сказал Адам, уступая доводам ли мистрис Пойзер или чему-нибудь другому, – то я прошу на тот танец, на который она только свободна.
– У меня нет кавалера на четвертый танец, – отвечала Хетти, – если вы хотите, я буду танцевать с вами.
– Послушайте, – сказал мистер Пойзер, – но вы должны танцевать и первый танец, Адам, а то это покажется странным. Ведь здесь множество миленьких девушек, из которых можете выбрать любую, а девушкам куда как неприятно, когда мужчины стоят возле них и не приглашают их.
Адам сознавал справедливость замечания мистера Пойзера: для него было бы не совсем ловко не танцевать ни с кем, кроме Хетти. Вспомнив, что Джонатан Бердж имел некоторое основание чувствовать себя обиженным сегодня, он решился попросить Мери Бердж на первый танец, если она не была приглашена никем.
– Вот на больших часах бьет восемь, – сказал мистер Пойзер, – мы должны теперь поторопиться и войти в залу, не то сквайр и леди будут там раньше нас, а это было бы не совсем то прилично.
