Телеги, разумеется, не должны были въезжать во двор дачи. Всем следовало сходить у ворот и отсылать повозки назад.
– Ну, дача и теперь уж словно ярмарка, – сказала мистрис Пойзер, когда вышла из телеги и увидела группы, рассеянные под большими дубами, и мальчишек, бегавших под лучами палящего солнца и не спускавших глаз с высоких шестов, увенчанных развевавшейся в воздухе одеждой, которая должна была сделаться призом успешных лазунов. – Не думала я, чтоб в двух приходах было столько народа. С нами крестная сила! Что за жара не в тени! Поди сюда, Тотти, а то твое личико загорит от жара, как уголь! Ведь на открытом месте можно сварить обед и сберечь дрова. Я пойду в комнату мистрис Бест прохладиться.
– Погоди-ка, погоди немножко, – сказал мистер Пойзер. – Вон едет телега с стариками. Ведь этого не удастся увидеть еще раз, как они слезут да пойдут все вместе. Ведь ты, батюшка, чай, помнишь некоторых из них молодыми?
– Еще бы, еще бы, – сказал молодой Мартин, медленно расхаживая под портиком привратницкой ложи, откуда мог видеть, как слезало с телеги общество стариков. – Я помню, как Яков Тэфт пятьдесят миль преследовал шотландских бунтовщиков, когда они отступили от Стонитона.
Он чувствовал себя совершенно молодым человеком, с долголетнею жизнью впереди, видя, как геслопский патриарх, старый дедушка Тафт, в коричневом колпаке, слезал с телеги и шел к нему, опираясь на две палки.
– А, мистер Тэфт! – крикнул старый Мартин, собрав все силы своего голоса. Он знал, что старик был совершенно глух, но не мог погрешить против приличия, требовавшего приветствия. – Вы просто молодец молодцом. Вы можете веселиться сегодня, несмотря на ваши девяносто лет с хвостиком.
– Ваш покорнейший слуга, господа, ваш покорнейший слуга, – сказал дедушка Тэфт дискантом, заметив, что был не один.
Группа стариков прошла – под присмотром сыновей и дочерей, так же старых и седых, – по последнему повороту дороги, доступному для повозок, к дому, где был приготовлен для них особенный стол. Семейство же Пойзер благоразумно пустилось по траве под тенью больших деревьев, не упуская, однако ж, из виду передней части дома с покатым лужком и клумбами цветов или красивой полосатой палатки на краю лужка, образовывавшей прямые углы с двумя обширнейшими палатками, стоявшими по обеим сторонам открытого, зеленеющего пространства, назначенного для игр. Дом был бы не что иное, как обыкновенным квадратным жилищем времен королевы Анны, если б не развалины старого аббатства, к которым он примыкал с одной стороны почти таким же образом, как вам иногда удается видеть новый фермерский дом, выдвигающийся чинно и высоко рядом с более старыми и низкими фермерскими службами. Красивые старые развалины стояли несколько в глубине, под тенью высоких дубов, но солнце ударяло теперь на более высокую и выдававшуюся вперед часть дома; все шторы были спущены, и весь дом, казалось, спал в это жаркое полуденное время.
Хетти с грустью смотрела на дом: Артур, конечно, находился где-нибудь в надворных комнатах, с большим обществом, и не мог знать, что она уже была тут, и ей не удастся увидеть его долго, долго… не раньше как после обеда, когда, говорили, он выйдет из дома, чтоб сказать речь. Но Хетти ошибалась в своих предположениях. Не было вовсе большого общества, кроме семейства Ирвайн, за которым рано утром послали карету, и в эту минуту Артур не был в надворной комнате, а ходил с пастором по широким каменным коридорам старого аббатства, где расставлены были длинные столы для всех фермеров и фермерской прислуги. Он имел сегодня вид очень красивого молодого британца, в веселом расположении духа, в яркоголубом сюртучке, по самой последней моде; его рука уж не покоилась более на перевязи. К тому же он имел открытую и искреннюю наружность, но искренние люди имеют свои тайны, а тайны не оставляют признаков на молодых лицах.
– Клянусь честью, – сказал он, когда они вошли в прохладные галереи, – кажется, поселянам-то лучше всех: в этих коридорах можно обедать с наслаждением в жаркий день. Ваш совет превосходен, Ирвайн, касательно обеда… чтоб обед был как можно порядочнее и спокойнее… и только для фермеров, в особенности же потому, что я, говоря откровенно, получил только ограниченную сумму. Хотя дедушка и говорил мне о carte blanche, однако ж не мог одолеть себя и довериться мне, когда дошло дело до денег.
– Это ничего не значит, вы еще больше доставите удовольствия таким спокойным образом, – сказал мистер Ирвайн. – При подобных случаях люди постоянно смешивают щедрость с кутежом и беспорядком. Конечно, это звучит очень важно, если говорят, что вот было изжарено столько-то цельных баранов и быков и ели все, кто только захотел прийти, но на делето обыкновенно случается так, что все обедали без удовольствия. Если люди получат хороший обед и умеренное количество эля среди дня, то они будут в состоянии веселиться за игрою, когда наступит вечерняя прохлада. Конечно, вы не можете помешать тому, чтоб некоторые не напились к вечеру, но пьянство и мрак лучше идут друг к другу, нежели пьянство и дневной свет.
– Ну, надеюсь, таких найдется немного. Я не звал никого из Треддльстона, устроив для них пирушку в городе. Потом у меня Кассон и Адам Бид и еще несколько порядочных людей будут смотреть за раздачей эля в шалашах и позаботятся о том, чтоб разгул не зашел уж слишком далеко. Теперь пойдемте наверх посмотреть обеденные столы для больших фермеров.
Они поднялись по каменной лестнице, которая вела просто в длинную галерею над нижними коридорами, в галерею, куда были изгнаны во времена последних трех поколений все запыленные, негодные старые картины, заплесневелые портреты королевы Елизаветы и ее фрейлин, генерала Монка с выбитым глазом, Даниила уж в слишком глубоком мраке между львами и Юлия Цезаря верхом, с орлиным носом и лавровым венком, держащего в руке комментарии.
– Отлично, право, что спасли эту часть старого аббатства, – сказал Артур. – Если я когда-нибудь сделаюсь здесь хозяином, то возобновлю эту галерею в лучшем вкусе; у нас в целом доме нет ни одной комнаты, которая была бы хоть в третью долю так велика, как эта… Вот этот второй стол для жен и детей фермеров: мистрис Бест говорит, что для матерей и детей будет спокойнее отдельно. Я намеревался посадить детей ко мне и составить с ними настоящую семейную группу. Я сделаюсь старым сквайром для этих мальчишек и девчонок со временем, и они будут рассказывать своим детям, насколько я был красивее своего собственного сына, когда был молодым человеком. Вон дальше еще стол для женщин и детей. Но вы увидите всех… надеюсь, вы подниметесь вместе со мною после обеда?
– Да, непременно, – сказал мистер Ирвайн. – Я во что бы ни стало хочу слышать вашу девственную речь к арендаторам.
– И это еще не все, вам приятно будет услышать еще кое-что другое, – сказал Артур. – Пойдемте в библиотеку, там я вам расскажу все по порядку, пока дедушка в гостиной с дамами. Это кое-что удивит вас, – продолжал он, когда они сели. – Дедушка наконец переменил свое мнение.
– Как, насчет Адама?
– Да, мне нужно было бы съездить к вам, чтоб рассказать об этом, но я был так занят. Я, помните, говорил вам, что уж отказался рассуждать с ним об этом деле; я думал, что это будет напрасно. Но вчера утром он велел сказать мне, чтоб я зашел к нему сюда, прежде чем выйду из дому, и решительно поразил меня, сказав, что уж совершенно обдумал все новые распоряжения, которые должен сделать по случаю болезни Сачелля, заставляющей последнего оставить дела, и что он намерен назначить Адама к управлению лесами, дать ему жалованье одну гинею в неделю и предоставить в его распоряжение пони, которая будет содержаться здесь. Я полагаю, это можно объяснить тем, что он уж сначала видел всю выгодную сторону плана, но имел какое-то особенное нерасположение к Адаму, которое нужно было преодолеть; кроме того, факт, что я предлагаю что-нибудь, служит для него обыкновенно причиной, чтоб не согласиться на это предложение. В дедушке вы встретите любопытнейшие противоречия: так, я знаю, что он хочет оставить мне все деньги, им сбереженные, и что он, весьма вероятно, посадит бедную тетушку Лидию, которая была его рабою всю жизнь, только на пятьсот фунтов ежегодного дохода, ради того чтоб оставить мне более, а между тем мне кажется иногда, что он положительно ненавидит меня именно за то, что я его наследник. Я думаю, если б я сломал себе шею, то он счел бы это величайшим несчастьем, какое только могло бы постигнуть его, а между тем ему, кажется, доставляет удовольствие наполнять мою жизнь одними мелочными неприятностями.
