После полудня мы все еще оставались в «Грозовом перевале», и мне с трудом удалось убедить мисс Кэти возвратиться домой. Но, к счастью, мой хозяин не выходил из своей комнаты и не узнал о нашей долгой отлучке. На обратном пути я искренне пыталась открыть глаза своей питомице на характеры людей, коих мы только что посетили, но она вбила себе в голову, что во мне говорит предубеждение.

– Ага, Эллен! – воскликнула она. – Ты с папочкой заодно. Я знаю, что твое отношение предвзято, иначе ты не лгала бы мне столько лет, что Линтон живет далеко отсюда. Я очень зла на тебя, но все-таки я так рада, что злиться не получается. Однако не говори мне ничего про дядю. Он мой дядя, ясно? Я еще попеняю батюшке за то, что он с ним поссорился.

Она продолжала твердить свое, пока я не оставила всякие попытки ее вразумить. В тот вечер она не рассказала о нашем визите в «Грозовой перевал», потому что не видела мистера Линтона. Но на следующий день, к сожалению, тайна открылась. Хотя, признаться, я все-таки не очень расстроилась. Мне подумалось, что с тяжким бременем предостережений и поучений мистер Линтон справится куда лучше меня. Но он слишком неуверенно объяснял дочери, почему он хочет, чтобы она прекратила всякую связь с живущими в «Грозовом перевале»; Кэтрин же, избалованной девице, требовались веские причины для всего, что препятствует ее желаниям.

– Папочка! – воскликнула она после утренних приветствий. – Отгадай, кого я встретила вчера, когда гуляла по вересковым полям? Ага, ты вздрогнул! Значит, ты поступил дурно, да? Я встретила… Но, послушай, я расскажу тебе, как я разоблачила и тебя, и Эллен, которая с тобою заодно, хотя притворялась, будто жалеет меня, когда я так безнадежно надеялась на возвращение Линтона.

Она правдиво поведала ему о нашей прогулке и о ее последствиях, и мой хозяин, хотя не раз бросал на меня укоризненные взгляды, молчал, пока она не закончила рассказ. Потом он привлек Кэтрин к себе и спросил, известно ли ей, почему он скрывал от нее, что Линтон живет совсем рядом. Неужели она думает, что он хотел лишить ее совершенно невинного удовольствия?

– Все из-за того, что ты не любишь мистера Хитклифа, – ответила она.

– Значит, ты считаешь, Кэти, что я о своих чувствах пекусь больше, чем о твоих? – спросил он. – Нет, не из-за того, что я не люблю мистера Хитклифа, а из-за того, что мистер Хитклиф не любит меня. А еще потому, что господин этот – исчадие ада, он получает наслаждение, творя зло и уничтожая тех, кого ненавидит, если они дают ему хоть малейшую возможность. Я понимал, что ты не сможешь поддерживать знакомство с кузеном и при этом не видеться с Хитклифом, и я также понимал, что из-за меня он возненавидит и тебя. Посему ради твоей же пользы – и только ради нее – я сделал все, чтобы ты больше не встретилась с Линтоном. Я собирался все тебе объяснить, когда ты вырастешь, и мне жаль, что я так долго откладывал.

– Но мистер Хитклиф был со мною очень ласков, папочка, – заметила Кэтрин, не до конца вняв увещеваниям отца. – И он не возражал, чтобы мы с Линтоном встречались. Он разрешил мне бывать у них, когда я захочу, только не говорить тебе, потому что ты с ним поссорился и не можешь ему простить женитьбу на тете Изабелле. Но ведь так и есть – не можешь. Получается, это ты виноват. Он-то желает, чтобы мы были друзьями – хотя бы мы с Линтоном, а ты противишься.

Мой хозяин, чувствуя, что просто так она не поверит словам о злонравии своего дяди, кратко рассказал, как поступил тот с Изабеллой и как «Грозовой перевал» перешел в его собственность. У мистера Эдгара не было сил долго описывать произошедшее, ибо даже при скупом перечислении событий он все еще испытывал к своему давнему врагу те же ужас и ненависть, что наполнили его сердце после смерти миссис Линтон. «Она до сих пор была бы жива, если бы не он!» – постоянно повторял он, и в его понимании Хитклиф был убийцей. Мисс Кэти, которая не знала ни о каких дурных поступках, кроме пустячных случаев собственного непослушания, несправедливости или горячности, проистекавших из ее вспыльчивости и легкомыслия, но всегда в тот же день вызывавших раскаяние, – была потрясена чернотой души человека, который мог годами скрывать и вынашивать свою месть, а потом, продумав до мелочей, осуществить ее без капли раскаяния. Казалось, она была так глубоко потрясена этими открывшимися ей свойствами человеческой натуры, несовместимыми со всем, чему ее учили и что она до сих пор воспринимала, как должное, что мистер Эдгар решил прекратить разговор. Он лишь добавил:

– Теперь ты знаешь, дорогая, почему я хочу, чтобы ты избегала этого семейства. Займись своими обычными делами, развлекайся, как раньше, и больше не думай об этих людях.

Кэтрин поцеловала отца и, как было заведено, часа два тихо готовила уроки. Потом она отправилась с ним на прогулку по нашему парку, и весь день прошел как обычно. Но вечером, когда она ушла к себе в комнату, а я поднялась, чтобы помочь ей раздеться, оказалось, что она стоит на коленях у кровати и горько плачет.

– Фу, какой глупый ребенок! – воскликнула я. – Будь у вас настоящее горе, вы бы постыдились даже слезинку пролить из-за столь мелкого разногласия. У вас никогда в жизни не было ничего похожего на истинную трагедию, мисс Кэтрин. Представьте на минутку, что хозяин и я умерли и вы остались одна-одинешенька на всем белом свете. Каково вам было бы? Сравните сегодняшний случай с подобным несчастьем, и будьте благодарны, что у вас есть друзья, и ни к чему вам мечтать о новых.

– Я плачу не из-за себя, Эллен, – ответила она, – а из-за него. Он ждет, что я приду завтра, и будет очень разочарован. Меня будут ждать, а я не приду!

– Глупости! Уверены, он столько же думает о вас, сколько вы о нем? Разве у него нет в товарищах Гэртона? Ни один человек из сотни не станет плакать, что лишился родственника, которого видел всего дважды. Линтон догадается, в чем дело, и думать о вас забудет.

– Но можно я напишу ему записку и объясню, почему мне нельзя прийти? – спросила она, поднявшись. – И просто пошлю ему книги, которые обещала дать почитать. У него нет таких хороших книг, как у меня, и он очень хотел почитать их, когда я рассказала, какие они интересные. Можно, Эллен?

– Ни в коем случае! Нет и нет! – решительно отрезала я. – Тогда он напишет вам ответ, и конца этому не будет. Нет, мисс Кэтрин, ваше знакомство должно полностью прекратиться. Так желает ваш отец, и я прослежу, чтобы так оно и было.

– Но разве может одна маленькая записка… – вновь начала она, умоляюще глядя на меня.

– Хватит! – прервала я ее. – Ни о каких записках и речи быть не может. Марш в постель!

Она посмотрела на меня с таким гадким видом, что поначалу я даже не стала целовать ее и желать доброй ночи. Укрыв ее одеялом, я притворила дверь в крайнем неудовольствии, но на полдороге раскаялась и потихоньку вернулась в комнату. И что бы вы думали? Мисс Кэти стояла у стола, перед ней лежал чистый лист бумаги, а в руке она держала карандаш, который при моем появлении виновато сунула под листок.

– Никто не отнесет вашу записку, Кэтрин, – сказала я, – даже если вы ее напишете. А пока я погашу свечу.

Я накрыла гасильником пламя и в этот момент почувствовала шлепок по руке, сопровождавшийся дерзким криком: «Мегера!» После я снова вышла, а Кэти заперлась на задвижку в самом злобном и капризном настроении. Письмо было ею написано и передано адресату молочником, который ходил к нам из деревни за молоком, но я об этом узнала лишь некоторое время спустя. Шли недели, и Кэти вновь стала такой, как прежде, хотя теперь на удивление часто забиралась одна в укромные уголки. И нередко, когда я неожиданно подходила к ней, она вздрагивала и склонялась над книгою, с явным намерением ее спрятать, а я замечала уголки бумаги, торчащие между страницами. Кроме того, она наладилась рано утром спускаться на кухню и слоняться там, словно в ожидании чего-то. И еще в библиотечном секретере у нее был свой маленький ящичек, где она копалась часами, и ключ от него, уходя, неизменно забирала с собою.