В первый раз она вышла из комнаты в начале марта. Еще утром мистер Линтон положил ей на подушку золотистые крокусы. Ее глаза, давно уже не загоравшиеся от радости, вдруг засияли, когда при пробуждении Кэтрин заметила их и с удовольствием принялась складывать букет.

– Это самые ранние цветы в «Грозовом перевале»! – воскликнула она. – Они напомнили мне о мягких влажных ветрах, теплом солнышке и подтаявшем снеге. Эдгар, не дует ли сейчас южный ветер? И не сошел ли снег?

– Снег у нас почти весь растаял, дорогая, – отвечал ее муж. – На вересковых полях я вижу лишь два белых пятнышка. Небо голубое, поют жаворонки. Вода плещется через край в ручейках и речушках. Прошлой весной в это же время я мечтал, чтобы ты оказалась под моею крышей, а теперь хочу, чтобы ты перенеслась за одну-две мили отсюда, на те холмы. Ветерок такой ласковый, что чувствую, он тебя излечит.

– Я поднимусь туда один только раз, – ответила больная. – Ты оставишь меня на холмах, и я упокоюсь навечно. Следующей весной ты вновь будешь мечтать, чтобы я очутилась под твоею крышей, вспомнишь сегодняшний день и подумаешь, как ты был счастлив.

Линтон осыпал ее самыми нежными ласками и старался развеселить самыми искренними словами любви, но она смотрела на цветы затуманенным взором, слезы капали с ее ресниц и струились по щекам. Она их не вытирала. Мы видели, что Кэтрин чувствует себя лучше, и подумали, что причина ее уныния кроется в долгом пребывании в четырех стенах, а значит, хотя бы отчасти это можно излечить переменой обстановки. Хозяин велел мне разжечь камин в гостиной, куда уже много недель никто не заглядывал, и поставить мягкое кресло у окна на солнце; затем он привел Кэтрин вниз, и она долго сидела, наслаждаясь мягким теплом, и, как мы и ожидали, оживилась при виде окружающих предметов, которые, хоть и были давно ей знакомы, не связывались в ее сознании с той ненавистной комнатой, где она столько пролежала в болезни. К вечеру она казалась изможденной, но никакие доводы не убедили ее вернуться к себе. Поэтому мне пришлось постелить ей на диване в гостиной, пока не подготовят другую комнату. Чтобы хозяйка не утруждала себя подъемом по лестнице, мы прибрали для нее эту, где вы сейчас лежите, на одном этаже с гостиной; и она вскоре достаточно окрепла, чтобы переходить из одной комнаты в другую, опираясь на руку мужа. Я и сама думала, что при столь заботливом уходе Кэтрин сможет поправиться. К тому же у нас было две причины этого желать: от ее жизни зависела жизнь другого существа – мы лелеяли надежду, что вскоре радость наполнит сердце мистера Линтона и его земли будут вырваны из цепких лап чужака благодаря рождению наследника.

Надобно упомянуть, что недель через шесть после побега Изабелла прислала брату короткую записку, извещавшую об ее браке с Хитклифом. Само сообщение звучало сухо и холодно, но внизу карандашом была сделана приписка, содержавшая завуалированные извинения и просьбу не поминать ее дурным словом и помириться с нею, если он обижен ее поступком; она утверждала, что не в силах была противиться Хитклифу, а теперь, когда дело сделано, у нее уже нет власти что-либо изменить. Полагаю, Линтон ей не ответил, а еще через две недели я получила длинное письмо, которое сочла странным, ибо оно вышло из-под пера невесты сразу же после медового месяца. Письмо я сохранила, поэтому прочту его вам. Мы ценим то, что осталось от покойников, дорогих нам при жизни. Начиналось оно так:

«Дорогая Эллен, вчера вечером я прибыла в «Грозовой перевал» и впервые услышала, что Кэтрин тяжело заболела и все еще нездорова. Думаю, мне не следует писать ей, а мой брат либо слишком зол на меня, либо слишком расстроен, чтобы отвечать на записку, которую я ему послала. Все же мне надо кому-то написать, так что остаетесь Вы – другого выбора у меня нет.

Передайте Эдгару, что я бы отдала все на свете, лишь бы вновь увидеть его лицо, что мое сердце вернулось в «Дрозды» через день после того, как я покинула их, и сейчас пребывает там, исполненное нежности к нему и Кэтрин. Но я не могу подчиниться его зову (эти слова подчеркнуты); им не следует ожидать моего появления; они могут сделать из этого выводы, которые посчитают нужным, не виня, однако, мое слабоволие или недостаточную к ним любовь.

Все остальное, что я напишу сейчас, предназначено только для Ваших глаз. Хочу задать Вам два вопроса. Первый: как Вы ухитрились, живя здесь, сохранить свойственное человеческой природе доброе расположение духа? Я не обнаруживаю в себе ни одного чувства, которое могла бы разделить со здешними обитателями.

Второй вопрос, который меня очень занимает, таков: точно ли мистер Хитклиф человек? Коли это так, то не сумасшедший ли он? А коли не сумасшедший, то не дьявол ли? Не стану объяснять причины, заставившие меня задавать подобные вопросы, но, умоляю, объясните мне, если можете, что это за существо, которое стало моим мужем? Вы сделаете это, когда придете меня навестить, а Вы обязательно должны прийти, Эллен, и очень скоро. Не пишите мне, но придите сами и принесите мне хоть несколько слов от Эдгара.

Теперь поведаю Вам, как меня приняли в моем новом доме, которым, как мне представляется, теперь станет для меня «Перевал». Лишь для забавы я останавливаюсь на таком предмете, как отсутствие внешних удобств; обычно я о них не думаю, за исключением тех случаев, когда мне их недостает. Я бы плясала от радости, если бы все мои несчастья ограничивались отсутствием удобств, а остальное оказалось бы всего лишь невероятным сном!

Солнце уже садилось за «Дроздами», когда мы свернули к вересковой пустоши – значит, было около шести часов; мой спутник задержался на полчаса, чтобы, насколько позволяло время, осмотреть парк, сады и, возможно, всю ферму, поэтому было уже темно, когда мы спешились на мощеном дворе у дома и встречать нас вышел Ваш старый знакомый Джозеф с маканой свечой^[9]. Он приветствовал нас с любезностью, несомненно, делавшей ему честь. Сначала он поднес горящую свечу к моему лицу, злобно прищурился, выпятив нижнюю губу, и отвернулся. Потом принял наших коней и отвел их на конюшню; после чего отправился запереть наружные ворота, точно мы живем в древнем замке.

Хитклиф остался поговорить с ним, а я пошла на кухню – мрачную, неопрятную дыру. Осмелюсь предположить, что Вы бы ее не узнали – так все там изменилось с тех пор, как она находилась в Вашем ведении. У очага стоял разбойного вида ребенок, крепкий с виду и грязно одетый. Что-то в его глазах и форме губ напоминало Кэтрин.

«Это законный племянник Эдгара, – догадалась я, – а стало быть, и мой. Нужно поздороваться с ним за руку и, да, придется его поцеловать. Правильно будет сразу же установить с ним дружеские отношения».

Приблизившись к мальчику, я попыталась пожать его крепкий кулачок со словами:

– Здравствуй, мой дорогой!

Он ответил какой-то тарабарщиной, из которой я не поняла ни слова, и попыталась вновь завязать разговор:

– Будем друзьями, Гэртон?

Ругательство и угроза натравить на меня Хвата, если я не «скроюсь», были ответом на мою настойчивость.

– Эй, Хват, дружище, – тихонько позвал маленький негодник, и с лежанки в углу поднялся нечистокровной породы бульдог. – Ну, теперь ты уберешься? – с важным видом обратился ко мне ребенок.

Не желая расставаться с жизнью, я подчинилась и, отступив назад, за порог кухни, стала ждать остальных. Мистера Хитклифа нигде не было видно; тогда я сама пошла за Джозефом на конюшню и попросила проводить меня в дом, после чего он долго на меня смотрел, что-то бормоча себе под нос, а потом, поморщившись, ответил:

– Пи-пи-пи! Слыхивал ли хоть один добрый христианин эдакий писк? Щебечет что-то свое да шелестит! Где мне разобрать, что вы там лепечете?

– Я говорю, что хочу, чтобы вы прошли со мной в дом! – закричала я, полагая, что он глуховат, впрочем, немало раздосадованная его грубостью.

– Ну уж нет! У меня другие дела имеются, – ответил он и снова взялся за работу, время от времени наводя на меня свой фонарь и с крайним презрением разглядывая мое платье и лицо (первое чересчур изысканное, а второе несчастное – именно такое, как ему хотелось).