«Ничего, перетерплю, – отвечал он, – и с превеликим удовольствием, если только ты оставишь меня в покое; заходи и не докучай мне».

Я подчинилась и, проходя мимо, заметила, что дышит он часто, словно кошка.

«Да уж, – про себя рассудила я, – болезни нам не избежать. Не постигаю, что это он такое творит».

В полдень он с нами вместе сел обедать и принял из моих рук груженную снедью тарелку, будто намеревался искупить прежнее недоедание.

«У меня нет ни простуды, ни лихорадки, Нелли, – отметил он, припомнив мои утренние речи, – и я готов отдать должное твоей стряпне».

Он взял нож и вилку и уже собрался было приступить к еде, как аппетит его внезапно угас. Хитклифф отложил приборы на стол, вскинул пылкий взгляд к окну, затем встал и вышел. Завершая трапезу, мы смотрели, как он бродит туда-сюда по саду, и Эрншо сказал, что пойдет и спросит, отчего Хитклифф не пожелал обедать; юноша думал, мы чем-то хозяина огорчили.

«Ну что, он придет?» – спросила Кэтрин, когда кузен вернулся.

«Не, – отвечал тот, – но он не сердится; он чем-то доволен, просто на диво; да только я его раздосадовал, заговорив с ним дважды, и он велел, чтоб я шел к тебе; удивился, как это я могу пожелать иного общества».

Я поставила тарелку греться на решетку, и спустя час-другой, когда все разошлись, хозяин вернулся, ничуть не успокоившись: та же сверхъестественная – и точнее слова не найти – радость мерцала под черными бровями; кожа по-прежнему бескровна, зубы то и дело обнажаются в подобии улыбки; он дрожал всем телом – не как дрожат от холода или слабости, но как вибрирует туго натянутая бечева; не столько дрожь, сколько трепет.

Надо бы мне спросить, что стряслось, подумала я; а иначе кто спросит? И я произнесла: «Добрые вести, господин Хитклифф? Вы необычайно оживлены».

«Откуда мне придут добрые вести? – спросил он. – Я оживлен, ибо голоден и, похоже, не должен есть».

«Вот же ваш обед, – ответила я. – Почему вы не едите?»

«Сейчас не хочется, – поспешно буркнул он. – Подожду до ужина. И, Нелли, позволь попросить тебя раз и навсегда: предупреди Хэртона и эту, чтоб ко мне не подходили. Пусть меня никто не беспокоит; я желаю быть здесь один».

«Появились новые резоны для эдакого изгнанья? – спросила я. – С чего это вы взялись чудить, господин Хитклифф? Объяснитесь. Где вы были ночью? Я не из праздного любопытства спрашиваю, а…»

«Ты спрашиваешь сугубо из праздного любопытства, – перебил он меня, рассмеявшись. – И однако я отвечу. Ночью я побывал на пороге ада. Сегодня же я узрел свой рай. Он предо мною, в каких-то трех футах! А теперь лучше иди! Если воздержишься совать нос, не увидишь и не услышишь ничего страшного».

Подметя перед камином и смахнув крошки со стола, я ушла, пуще прежнего смущенная.

В тот день он больше не выходил из дому, и никто не нарушал его уединенья, покуда в восемь вечера я не сочла, что уместно, хоть и непрошено, будет отнести ему свечу и ужин. Он стоял, прислонясь к подоконнику открытого окна, однако глядел не наружу – лицо его обращено было к сумраку внутри. Огонь догорел до золы; комнату наполнял прогретый влажный воздух пасмурного вечера, и такая стояла тишина, что слышно было не просто речушку в Гиммертоне, но всякий плеск ее и журчанье по гальке и меж большими валунами, кои она не умела захлестнуть. Я недовольно закудахтала, увидев, в сколь прискорбном состоянии пребывает очаг, и принялась захлопывать оконные створки, покуда не добралась до окна, где стоял Хитклифф.

«А это закрыть?» – спросила я, надеясь пробудить его к жизни, ибо он не шевелил ни мускулом.

Когда я заговорила, на лицо его упал свет. Ой, господин Локвуд, я и выразить не могу, как страшно перепугалась от этого мимолетного виденья! Эти бездонные черные глаза! Эта улыбка и мертвенная бледность! Мне предстал не господин Хитклифф, а какой-то гоблин; от ужаса я ненароком ткнула свечою в стенку, и мы остались в темноте.

«Да, закрой, – отвечал мне знакомый голос. – Что ж ты неуклюжая такая? Зачем же свечу наклонять? Сбегай принеси другую».

В глупом страхе я помчалась прочь и сказала Джозефу: «Хозяин велел тебе отнести ему свечу и разжечь огонь в очаге». Ибо сама-то я в ту минуту возвращаться в комнату побоялась.

Джозеф с грохотом насыпал углей в совок и ушел; но тотчас вновь появился, в одной руке неся совок, а в другой поднос с ужином, и объяснил, что господин Хитклифф отправляется на покой и до утра ничего есть не желает. И тотчас мы услышали, как Хитклифф поднялся по лестнице; но отправился не в свою спальню, а зашагал в ту, где кровать с панелями; я ж вам уже рассказывала, там в окно любой пролезет, и меня осенило, что он замыслил новую полуночную прогулку, да только предпочел бы, чтоб мы о ней не заподозрили.

«Не упырь ли он? Не вампир ли?» – размышляла я. Об этих чудовищных демонах во плоти я читала. А затем я напомнила себе, как нянчила его в детстве, как видела его взросленье, как сопровождала его чуть ли не на всем пути, и что за нелепая гиль – поддаться эдакому ужасу. «Но откуда он взялся, этот темный дитятко, коего добрый человек приютил себе на беду?» – нашептывало мне Суеверие, покуда я погружалась в забытье. В полудреме я принялась терзать себя, выдумывая Хитклиффу сообразное происхожденье, и, повторяя раздумья, что занимали меня наяву, опять и опять оглядывала его жизнь, видя в ней новые мрачные повороты; а в конце концов мне привиделись его смерть и похороны, о коих помню только, что мне до крайности досаждала задача надиктовать надпись на памятнике, я пошла за советом к ризничему, и поскольку у покойного не было фамилии, а возраста его мы не знали, пришлось нам удовольствоваться одним-единственным словом «Хитклифф». Так оно и сбылось; тем мы и удовольствовались. Ежели зайдете на церковный двор, прочтете на его надгробном камне лишь это и дату смерти.

Рассвет вернул мне здравость рассудка. Я поднялась и, едва взгляд прояснился, вышла в сад проверить, нет ли следов под его окном. Никаких следов не было. «Он остался дома, – подумала я, – и сегодня ему станет получше». По своему обыкновению, я на всех приготовила завтрак, но велела Хэртону и Кэтрин поесть, прежде чем спустится хозяин, ибо тот с подъемом припозднился. Они захотели позавтракать снаружи под деревьями, и я накрыла им столик.

Возвратившись в дом, я обнаружила внизу господина Хитклиффа. Они с Джозефом беседовали о каких-то делах на ферме; касательно обсуждаемого предмета хозяин давал четкие, подробные указанья, но говорил торопливо и постоянно отворачивал голову, а лицо у него было взволнованное, как и прежде, и даже более того. Когда Джозеф вышел, Хитклифф сел туда, где предпочитал сидеть обычно, и я поставила перед ним кружку кофе. Он подтянул ее поближе, а затем облокотился на стол и воззрился, как мне представилось, в стену, взглядом обводя один и тот же ее фрагмент, сверху вниз, блестя беспокойными глазами и с таким живым интересом, что на целые полминуты напрочь перестал дышать.

«Ну же, – сказала я, пихнув кусок хлеба ему в руку, – пейте и ешьте, покуда горячее; уже час стоит и вас дожидается».

Он меня не заметил и однако улыбнулся. По мне, так лучше б зубами скрежетал, чем так улыбаться.

«Господин Хитклифф! хозяин! – вскричала я. – Не надо ради бога смотреть так, будто виденье из-за гроба увидали».

«Не надо ради бога вопить так громко, – отвечал он. – Оглядись и скажи мне – мы одни?»

«Ну конечно, – был мой ответ, – еще бы не одни».

Но все же я невольно послушалась его, ибо не вполне была уверена. Он рукою раздвинул посуду на столе, чтоб удобнее было смотреть, и склонился вперед.

И тут я уразумела, что смотрит он не на стену; я пригляделась, и мне показалось, будто то, на что он устремлял глаза, было от него не дальше двух ярдов. Не берусь сказать, что это было, да только ему оно сообщало беспредельное наслаждение и боль разом – во всяком случае, на эдакую мысль наводила горестная, но восторженная его гримаса. И воображаемый сей предмет не стоял на месте – глаза Хитклиффа блуждали с неустанным прилежаньем, и, даже когда он обращался ко мне, от оного предмета не отрывались. Втуне напоминала я хозяину, что он давненько уже воздерживается от еды; когда, прислушавшись к моим мольбам, он шевелился, когда протягивал руку за куском хлеба, пальцы сжимались, не успевал он донести ее до цели, и она падала на стол, позабыв, за чем тянулась.