– А мне он тем временем желает погрузиться в малоумие, – возразила Кэтрин. – Да, я слышала, как он тщится читать по складам – и вы бы знали, как он путается! Послушаем-ка снова «Охоту в Чевиотских холмах»^[11] – ты же ее вчера читал, это было ужас как смешно. Я тебя слышала; и я слышала, как ты листаешь словарь, ищешь трудные слова, а потом ругаешься, потому что не умеешь прочесть разъяснений!

По видимости, юноша счел, что дурно смеяться над ним и за невежество, и за то, что он пытается оное обороть. Я его мненье разделял и, припомнив историю госпожи Дин о том, как Хэртон впервые попытался рассеять мрак, в коем его взрастили, заметил:

– Но, госпожа Хитклифф, все мы с чего-то начинали, и все мы спотыкались и шатались на пороге; если б учителя наши не помогали, а насмехались над нами, мы бы спотыкались и шатались по сю пору.

– Ой, нет! – отвечала она. – Я не имею в виду ущемлять его образованье; и все же он не вправе присваивать мое имущество и измываться над ним чудовищными своими ошибками и оговорками! Эти книги, и проза, и поэзия, для меня священны, ибо связаны с иными воспоминаньями; мне отвратительно, что их унижает и обесценивает его язык! И сверх того, из всех томов он, словно по злому умыслу, выбрал самые для меня драгоценные – те, что я больше всего люблю перечитывать.

С минуту грудь Хэртона ходила ходуном: он молча сражался с тяжким стыдом и гневом, кои унять представлялось нелегкой задачею. Я поднялся и, полагая по-джентльменски облегчить его смущенье, встал в дверях, озирая открывшийся мне снаружи вид. Хэртон последовал моему примеру и вышел; однако тотчас возвратился с полудюжиной книг, каковые свалил Кэтрин на колени со словами:

– На, забирай! Слышать о них больше не хочу, и читать не хочу, и думать про них!

– Теперь я их не возьму, – ответила она. – Теперь они связаны с тобою – я их отныне возненавижу.

Она открыла одну, явно весьма зачитанную, и продекламировала отрывок, растягивая слова, точно полуграмотный новичок; потом засмеялась и отбросила книгу прочь.

– А вот еще послушайте, – поддразнила она и в такой же манере прочла строфу из старинной баллады.

Однако Хэртоново самолюбие не сумело долее сносить пытку: я услышал – и не могу сказать, что вовсе не одобрил, – как дерзким речам Кэтрин положили конец физическим посредством. Маленькая негодяйка изо всех сил старалась задеть тонкие, хоть и неразвитые, чувства кузена и в рассуждении сполна отплатить обидчице за нанесенное оскорбление Хэртону пришлось прибегнуть к телесному воздействию. Затем он собрал книги и швырнул в огонь. В облике юноши я прочел, сколь горестно для него приносить подобную жертву злобе. Пока книги пожирало пламя, мне чудилось, будто он вспоминает, сколько наслажденья они уже ему доставили и каких триумфов и неизведанных наслаждений он ждал от них в будущем; а еще мне почудилось, будто я постигаю, что побудило его к сим тайным урокам. Пока ему не повстречалась Кэтрин, он удовольствовался повседневным трудом и грубыми животными забавами. К высоким устремленьям его впервые подтолкнули стыд пред ее презрительными укорами и надежда на ее похвалу; усердие, однако, не защитило его от первого и не одарило вторым, но произвело ровно противоположное действие.

– Вот-вот, такому деревенщине больше от них никакой радости! – заметила Кэтрин, посасывая разбитую губу и возмущенно наблюдая за сожженьем.

– Лучше бы тебе окоротить язык, – остервенело ответствовал он.

Ажитация оборвала дальнейшие его речи; он поспешно кинулся к выходу, и я посторонился, его пропуская. Но едва перешагнув порог, Хэртон столкнулся с господином Хитклиффом; тот, приблизившись к дому по мощеной дорожке, удержал юношу за плечо и осведомился:

– Ну что еще такое, мальчик мой?

– Ничогой, ничогой, – отвечал Хэртон и кинулся бежать, дабы пережить горе и гнев в одиночестве.

Хитклифф проводил его взглядом и вздохнул.

– Странно будет самому себе воспрепятствовать, – пробормотал он, не замечая, что за спиною у него стою я. – Но я ищу в нем его отца и с каждым днем все яснее вижу ее! Как ему, к дьяволу, удалось выйти таким похожим? Сил нет смотреть.

Он вперил глаза в землю и мрачно ступил в дом. В лице его читалась неуемная тревога, какой я не замечал за ним прежде; и сам он как будто исхудал. Невестка, увидев его в окно, поспешно свершила ретираду в кухню, и я остался один.

– Рад, что вы опять выходите из дома, господин Локвуд, – промолвил Хитклифф в ответ на мое приветствие, – и рад я отчасти из себялюбия: едва ли мне в такой глуши удастся быстро восполнить потерю, если вы нас оставите. Я не раз недоумевал, что вас сюда занесло.

– Боюсь, сэр, праздный каприз, – таков был мой ответ, – или же праздный каприз унесет меня отсюда прочь. На будущей неделе я отправлюсь в Лондон; и должен предупредить вас, что не склонен сохранять за собою Скворечный Усад по исходе года, о коем мы уговорились. Мне представляется, жить там я более не стану.

– Еще бы; изгнание из мира вам прискучило, а? – сказал он. – Однако, если вы явились просить освобожденья от уплаты за дом, кой не намерены занимать, приехали вы зря; я всегда и со всех получаю свое.

– Ничего подобного я просить не намеревался, – отвечал я в немалой досаде. – Если желаете, могу расплатиться сию же минуту, – и я извлек из кармана чековую книжку.

– Нет-нет, – хладнокровно откликнулся он, – вы оставили немалый задаток, он вполне покроет ваш долг, если вы не возвратитесь; я вовсе не тороплюсь. Присядьте и отобедайте с нами; обычно гостя, что наверняка не повторит своего визита, приветить не так уж сложно. Кэтрин! принеси посуду; куда ты подевалась?

Вновь появилась Кэтрин с подносом ножей и вилок.

– Можешь пообедать с Джозефом, – буркнул ей Хитклифф, – и сиди в кухне, пока он не уйдет.

Она исполнила его указанья с превеликой тщательностью – быть может, не увидела соблазна к ослушанию. Живя средь грубиянов и мизантропов, она, вероятно, не умеет оценить людей классом повыше, даже если таковые ей встречаются.

В обществе сурового и угрюмого господина Хитклиффа и решительно бессловесного Хэртона я пережил до известной степени безрадостную трапезу и откланялся пораньше. Сам я предпочел бы выйти черным ходом, дабы напоследок поглядеть на Кэтрин и раздосадовать старого Джозефа, но Хэртону велено было привести мою лошадь, а хозяин лично препроводил меня к двери, и посему желанье мое не сбылось.

«Сколь уныла жизнь в этом доме! – размышлял я на обратном пути. – Сколь сказочная, более чем романтическая судьба постигла бы госпожу Линтон Хитклифф, зародись меж нами привязанность, как о том мечтала моя добрая сиделка, и отбудь мы рука об руку в волнующую городскую стихию!»

Глава XXXII

Год 1802. Нынешним сентябрем меня пригласили на пустоши, принадлежащие моему другу, – подвергнуть их дальнейшему опустошенью, – и, направляясь к нему, я негаданно очутился в пятнадцати милях от Гиммертона. Конюх на постоялом дворе принес воды в бадье, дабы освежить моих лошадей, и тут мимо проехала телега, груженная весьма зеленым овсом, и конюх мой заметил:

– Нонеча с Гиммертона возют! Завсегда на три седмицы припоздают с урожаем.

– Гиммертон? – переспросил я; бытие мое в тех местах уже замутилось и затуманилось. – А! Бывал. Далеко до него?

– Да четырнадцать миль через вон холмы; токмо дорога дремучая, – отвечал он.

Меня внезапно обуял порыв навестить Скворечный Усад. Едва настал полдень, и я рассудил, что могу провести ночь и под собственной крышею, а не на постоялом дворе. Вдобавок я без труда мог уделить день, дабы уладить дела с моим домовладыкой и тем уберечься от повторного вторженья в сии края. Передохнув, я велел своему лакею разузнать, как добраться до деревни; поскольку лошади наши изрядно притомились, путь до места назначения мы одолели часа за три.

Оставив лакея в Гиммертоне, сам я в одиночестве зашагал долиною. Серая церковь посерела еще пуще, а пустынный церковный двор сильнее запустел. Я различил овцу, что щипала чахлую траву на могилах. День стоял сладостный, теплый – для путешествий жара чрезмерная, однако она не мешала мне наслаждаться восхитительными картинами наверху и внизу; узри я их ближе к августу, наверняка поддался бы соблазну потратить месяц средь сего безлюдья. Нет ничего зимою угрюмее, а летом божественнее этих гленов, со всех сторон запертых холмами, и этой обрывистой, отчетливой зыби вереска.