«Господин Эдгар не умер? – вскричала я. – Ой, Цилла, Цилла!»
«Нет-нет, присядьте, моя дорогая, – сказала она, – вы еще жуть как больны. Он не умер; доктор Кеннет говорит, он еще денек протянет. Я доктора-то повстречала по дороге и спросила».
Присаживаться я не стала, а схватила теплую одежду и поспешила вниз, ибо путь был свободен. Внизу я поискала, кого бы расспросить про Кэтрин. Весь дом полнился солнцем, а дверь стояла нараспашку, однако никого было не видать. Я мешкала, не зная, бежать ли немедленно или поискать хозяйку, и тут тихий кашель привлек мое вниманье к очагу. Линтон, одинокий насельник дома, лежал на конике, посасывал леденец и апатично наблюдал за моими метаньями. «Где госпожа Кэтрин?» – сурово осведомилась я, рассудив, что, раз он один, мне удастся запугать его и тем добиться сведений. Он продолжал эдак невинно сосать леденец.
«Она ушла?» – спросила я.
«Нет, – отвечал он, – она наверху; ей уходить не положено, мы ее не отпустим».
«Ах, не отпустим, идиот ты недоделанный! – возопила я. – Сию секунду говори, где ее комната, или ты у меня сейчас не так запоешь!»
«Это вы у папы не так запоете, если станете в дверь ломиться, – сказал он. – Папа говорит, нечего мне с Кэтрин нежничать: она моя жена, чего это она хочет меня оставить? Негоже так себя вести. Он говорит, она меня ненавидит и желает моей смерти, чтоб заполучить мои деньги; да только она их не получит – и домой не пойдет! Никогда! и пускай себе плачет и болеет сколько ей заблагорассудится!»
Он вернулся к своему занятью и прикрыл веки, точно вознамерился уснуть.
«Господин Линтон, – вновь заговорила я, – вы уже забыли, как добра была к вам Кэтрин зимою, когда вы уверяли, будто любите ее, а она носила вам книжки, пела вам песни и сквозь ветер и снег столько раз приезжала с вами повидаться? Она плакала, пропуская вечер, потому как вы расстроитесь; и вы считали, что доброта ее чрезмерна стократ; а теперь вы, значит, верите вранью отца, хотя и знаете, что он презирает вас обоих? И вы с ним заодно против нее. Что ж это за благодарность эдакая замечательная, а?»
Уголок губ у него опустился; Линтон вынул леденец изо рта.
«Вы считаете, она приезжала в Громотевичную Гору, потому как вас ненавидела? – продолжала я. – Вы головой-то своей подумайте! Что до денег, она даже не знает, есть ли они у вас. И в придачу вы говорите, что она больна, однако бросили ее наверху одну в чужом доме! Вы-то ведь знаете, каково это – когда вами эдак пренебрегают! За свои страданья вы жалели себя, и она жалела вас – но вы не жалеете ее! Видите, господин Линтон, я проливаю слезы – я, пожилая женщина, обыкновенная служанка, – а вы, кто делал вид, будто так ее любите, вы, у кого есть резоны ей только что не поклоняться, все слезинки до единой приберегаете для себя и валяетесь тут без забот и хлопот! Да вы просто бессердечный себялюбивый мальчишка!»
«Я с ней сидеть не могу, – надулся он. – Я с ней там один не буду. Она плачет – у меня никакого не хватает терпенья. И всё не уймется, как я ни грожусь, что позову отца. Позвал раз, и он сказал, что ее придушит, если она не умолкнет; но едва он вышел, она снова начала, и стонала, и горевала всю ночь, хоть я спать не мог и от злости кричал».
«А господин Хитклифф ушел?» – спросила я, уразумев, что сие искалеченное созданье не умеет сопереживать душевным мукам кузины.
«Он на дворе, – отвечал Линтон, – с доктором Кеннетом беседует; а тот говорит, что дядя наконец-то умирает взаправду. Я рад – после него хозяином Усада стану я. Кэтрин всегда говорила, что это ее дом. А Усад не ее! Усад мой; папа говорит, все, чем Кэтрин владеет, мое. Все ее чудесные книжки – мои; она предлагала отдать мне всё, и книжки, и красивых птиц, и пони Минни, чтоб я раздобыл ключ и выпустил ее; но я сказал, что ей нечего предложить, это все мое и так. И тогда она заплакала, сняла с шеи картинку и сказала, что отдаст мне, – два портрета в золотом медальоне, в одной крышке ее мать, а в другой дядя, и оба молодые. Это было вчера – я сказал, что медальон тоже мой, и хотел у нее отнять. А эта злюка не отдала; оттолкнула меня, и мне было больно. Я завизжал – она от этого пугается, – и она услышала, что папа идет, сломала петли, и медальон распался надвое; она отдала мне портрет матери, а другой хотела спрятать; но папа спросил, что случилось, и я все объяснил. Он забрал тот портрет, что был у меня, и велел ей отдать мне другой; она отказалась, а он… он ее ударил, и она упала, а он сорвал портрет с цепочки и растоптал».
«И вам приятно было, когда ее ударили?» – спросила я; кое-что замыслив, я хотела, чтобы он продолжал говорить.
«Я зажмурился, – ответил он. – Я зажмуриваюсь, когда отец бьет собаку или лошадь – он так сильно бьет. Сначала я обрадовался – она это заслужила, нечего было толкаться; но когда папа ушел, она подозвала меня к окну и показала, что у нее щека изнутри рассечена о зубы, а рот полон крови; потом она собрала обрывки портрета, и ушла, и села лицом к стене, и больше со мной не говорила; мне даже кажется, она не может говорить от боли. Мне неприятно так думать; но она сама виновата, нечего было плакать без умолку; и вообще, она бледная и словно обезумела, я ее боюсь».
«Но вы, коли захотите, можете достать ключ?» – спросила я.
«Да, наверху, – сказал он, – но сейчас я туда пойти не могу».
«В какой комнате?» – спросила я.
«Ой, – закричал он, – вам я не скажу. Это наш секрет. Никому знать нельзя, даже Хэртону и Цилле. И все на том; вы меня утомили – уйдите, уйдите!» – И тут он отвернул лицо и снова закрыл глаза.
Я почла за лучшее отбыть, не повидавшись с господином Хитклиффом, и привести моей юной госпоже спасение из Усада. Когда я туда добралась, другие слуги встретили меня великим изумленьем и радостью; а узнав, что их маленькая хозяйка цела и невредима, двое или трое едва не ринулись наверх, дабы прокричать эту новость под дверью господина Эдгара; я, однако, испросила этой чести для себя. Как же он изменился даже за эти дни! Воплощеньем грусти и смирения он лежал и ждал смерти. Он казался очень юным; ему тогда стукнуло тридцать девять, но любой решил бы, что он по меньшей мере десятью годами моложе. Размышлял он о Кэтрин, ибо вполголоса промолвил ее имя. Я коснулась его руки и заговорила.
«Кэтрин скоро придет, дорогой хозяин! – прошептала я. – Она жива и здорова; надеюсь, она прибудет уже сегодня».
Перво-наперво от сей вести с ним сделалось такое, что я содрогнулась: он приподнялся, лихорадочно оглядел спальню и снова рухнул на постель без чувств. Едва он пришел в себя, я поведала ему о нашем вынужденном гостевании и пленении в Громотевичной Горе. Сказала – не вполне правдиво, – что Хитклифф принудил меня войти. Я старалась поменьше дурного говорить про Линтона и не живописала зверств его отца – в намерения мои не входило добавлять горечи в чашу, что переполнена и без того.
Эдгар догадался, что недруг его помимо прочего замышляет передать имущество и поместье Линтонов своему сыну или, вернее, присвоить себе; хозяин недоумевал, отчего нельзя было подождать его упокоенья, ибо не ведал, что покинет этот мир едва ли не рука об руку с племянником. И все одно он полагал, что завещанье надобно переписать: он задумал оставить состояние не в распоряжении Кэтрин, но в руках доверенных, дабы им пользовалась она, а затем и ее дети, коли таковые родятся. В сем случае, ежели Линтон умрет, господину Хитклиффу оно не достанется.
Получив его распоряженья, я отправила человека привести поверенного, а еще четверых снабдила сообразным оружием и послала к тюремщику моей юной госпожи требовать ее свободы. Все изрядно припозднились. Первым вернулся слуга из деревни. Он сказал, что поверенный господин Грин отсутствовал дома и пришлось ждать его два часа; затем же тот объявил, что у него имеется срочное дельце в деревне, однако он прибудет в Скворечный Усад еще до утра. Четверка слуг тоже вернулась в прежнем составе. Они принесли весть о том, что Кэтрин недужится; до того недужится, что и из спальни не выйти, а повидаться с нею Хитклифф их не допустил. Я обругала болванов за то, что проглотили эту байку; пересказывать ее хозяину я не стала, а вознамерилась при свете дня повести на Громотевичную Гору целый отряд и буквально взять ее штурмом, ежели нам не выдадут пленницу мирно. Отец с нею увидится, снова и снова клялась себе я, пускай даже этот дьявол воздвигнется на пороге, тщась нам воспрепятствовать, и мне придется его убить!
