Хиндли осыпал ее потоками презрительных оскорблений и велел сию секунду убраться в спальню, а то ей будет о чем поплакать! Я принудила ее послушаться и никогда не забуду, какую сцену она закатила, войдя к себе; я в ужасе была. Решила уж, что она сходит с ума, и умолила Джозефа сбегать за доктором. Оказалось, у нее начался бред; господин Кеннет, как увидел, объявил, что она опасно больна, у нее горячка. Он сделал ей кровопускание и велел, чтоб я кормила ее сывороткой и кашей на воде, да следила еще, чтоб она не сбросилась с лестницы или в окно; а затем ушел, потому как у него и без нас дел было по горло в приходе, где между одним домом и другим две-три мили расстояния – дело обычное.

Не скажу, что из меня вышла нежная сиделка, да и Джозеф с хозяином были не лучше, а пациентка наша упрямилась и изводила нас, как только умеют больные, и однако недуг она пережила. Несколько раз приезжала, конечно, старая госпожа Линтон – уж она-то навела порядок, корила и гоняла нас, а когда Кэтрин стала поправляться, настояла, чтоб ту перевезли в Скворечный Усад, за каковое избавление мы были до крайности ей признательны. Но бедной даме представилась возможность пожалеть о своей доброте: и она, и супруг ее подхватили горячку и скончались с разницей в несколько дней.

Молодая госпожа наша возвратилась к нам дерзче и вспыльчивее прежнего, да и шибко надменнее. С того вечера, когда разразилась гроза, о Хитклиффе не было ни слуху ни духу, и однажды, когда Кэтрин ужасно меня рассердила, мне не посчастливилось обвинить в его исчезновении ее – а она и сама разумела, что вина на ней. После этого несколько месяцев она не заговаривала со мной вовсе – разве только распоряженья отдавала. Джозеф тоже впал в немилость; он, впрочем, все одно наставлял ее и порицал, как маленькую девочку, а она себя видела женщиной, нашей хозяйкой, и полагала, что недавняя болезнь дает ей право требовать заботы да вниманья. Затем доктор сказал, что она не снесет, коли ей перечить; как сказала, мол, так и делайте; и ежели кому приходило в голову воспротивиться и ей возразить, она это почитала за убийство в чистом виде. Господина Эрншо и его друзей она сторонилась; вняв наставленьям Кеннета и опасаясь серьезной угрозы припадков, коими нередко сопровождались ее приступы гнева, брат дозволял ей все, чего она ни потребует, и вообще избегал раздражать яростный ее темперамент. Капризам ее он мирволил чрезмерно, и не из любви, но из гордости: ему жарко мечталось, как она возвысит семью, породнившись с Линтонами, и покуда его она не трогала, нас, рабов, ей дозволялось топтать как заблагорассудится, ему-то что! Эдгар Линтон был заворожен, подобно великому множеству до него и после, и спустя три года после батюшкиной кончины почитал себя счастливейшим из смертных в тот день, когда вел Кэтрин в церковь Гиммертона.

Вопреки всем моим желаньям меня уломали уехать из Громотевичной Горы и сопроводить ее сюда. Маленькому Хэртону было уже почти пять годков, и я едва начала учить его буквам. Расставались мы в печали, однако слезы Кэтрин лились горше наших. Когда я отказалась уезжать, а она уразумела, что мольбы меня не трогают, она побежала плакаться мужу и брату. Первый предложил мне наищедрейшее жалованье; второй велел паковать вещи: ему, сказал он, женщины в доме без надобности, раз хозяйки больше нет, а что до Хэртона, его воспитаньем вскорости займется викарий. То бишь мне иного выбора не осталось – только сделать, как велено. Я сказала хозяину, что он разогнал от себя всех приличных людей и теперь еще скорей полетит в пропасть; поцеловала Хэртона, попрощалась; и с тех самых пор этот дитятко мне чужой – очень чудно́м так думать, но не сомневаюсь, что он совершенно позабыл и про Эллен Дин, и про то, что был для нее всех на свете драгоценнее, как и она для него!

* * *

Тут посреди своей истории экономка глянула на часы над камином и в изумлении узрела, что минутная стрелка уже отмерила половину второго. О том, чтобы остаться со мной хоть секундою дольше, она и слышать не пожелала; правду сказать, я и сам уже склонялся отсрочить продолжение ее повествованья. Она удалилась почивать, я еще час-другой предавался раздумьям, а теперь, собравшись с духом, тоже отправлюсь, невзирая на мучительную вялость в голове и членах.

Глава X

Восхитительное начало затворничества! Четыре недели мучаешься, ворочаешься и недужишь! Ах, эти хладные ветра, и суровые северные небеса, и непроходимые дороги, и нерасторопные сельские хирурги! И ах, это однообразье человеческих обликов! а что хуже всего прочего, ужасный намек Кеннета – мол, не стоит ожидать, что я выйду из дома до весны!

Только что мне оказал честь господин Хитклифф – пришел меня навестить. С неделю назад прислал мне связку куропаток – последних в сезоне. Негодяй! В недуге моем он не вовсе не повинен, и я всерьез порывался ему о том объявить. Но увы! как обидеть человека, коему хватило великодушья добрый час просидеть у моего одра, в беседе не касаясь пилюль и зелий, волдырей и пиявок? Нынче мне существенно полегчало. Для чтения я еще слишком слаб, и однако не отказался бы чем-нибудь себя потешить. Не позвать ли госпожу Дин? Пусть закончит свою повесть. Основные повороты – до того, как история прервалась, – я не забыл. Да-да: помнится, герой сбежал, и три года о нем не было ни слуху ни духу; героиня же вышла замуж. Позвоню, пожалуй; экономка обрадуется, что я способен к бодрым речам. Госпожа Дин пришла.

– Вам, сэр, лекарства принимать только через двадцать минут, – начала было она.

– Долой, долой лекарства! – отвечал я. – Я желаю…

– Доктор сказал, от порошков уже пора отказаться.

– С дорогою душой! Не перебивайте. Подойдите, сядьте здесь. Пальцем не смейте тронуть этот горький строй флаконов. Извлеките из кармана вязанье – вот и славно, – а теперь продолжите историю господина Хитклиффа, с той минуты, на коей остановились, и по сегодняшний день. Он завершил свое образованье на континенте и возвратился джентльменом? Или стал стипендиатом в колледже, или бежал в Америку и добился почестей, пуская кровь приемной своей стране? Или не мешкая сколотил состояние, промышляя на больших дорогах Англии?

– Вполне вероятно, он вкусил понемногу всех этих занятий, господин Локвуд, но я не поручусь. Я уже говорила: я не знаю, где он раздобыл деньги, и мне неведомо, какими средствами он спас свой ум от дикарского невежества, в коем тот погряз; но, с вашего позволенья, продолжу я по-своему, раз уж вы считаете, что это вас развлечет и не утомит. Вам нынче полегчало?

– Значительно.

– Отрадно слышать.

* * *

Мы с юной госпожой Кэтрин прибыли в Скворечный Усад и, к приятному моему разочарованию, ее поведенье там превзошло самые смелые мои ожиданья. Господина Линтона она, казалось, любила без памяти; и даже к сестре его питала превеликую нежность. Оба они, разумеется, заботливо о ней хлопотали. Не терновник покорился жимолости, но жимолость обвила терновник. Никаких взаимных уступок: один стоял во весь рост, другой покорно склонился; да и кто будет груб и невоздержан, не встречая ни сопротивления, ни равнодушия? Я замечала, что господин Эдгар всеми глубинами души своей страшился пробудить ее вспыльчивость. От жены он это скрывал; однако, слыша, как я отвечаю ей резкостью, или видя, как другая прислуга ворчит в ответ на ее царственное распоряженье, он выказывал тревогу нахмуренной гримасой неудовольствия, что никогда не омрачало его лица, ежели перечили ему самому. Не раз и не два он строго выговаривал мне за нахальство, уверяя, что удар кинжалом не причиняет ему такой боли, как зрелище супруги в расстройстве. Дабы не огорчать доброго хозяина, от обидчивости я до известной степени отучилась, и полгода порох лежал себе в подполе, безвинный, как песок речной, ибо никакой огонь к нему не подбирался и запалить не мог. С Кэтрин приключались временами полосы хандры и малоречивости; муж сочувственно помалкивал, относя их на счет перемен ее здоровья, вызванных опасной болезнью, ибо прежде склонности к унынию духа за нею не замечалось. Когда вновь выглядывало солнышко, Эдгар в ответ тоже сиял. Я, пожалуй, готова утверждать, что оба они жили в глубоком и растущем счастии.