Глава XXXII
1802. В сентябре этого года я был приглашен на север опустошать поля одного моего друга, и, совершая путешествие к его местожительству, я неожиданно оказался в пятнадцати милях от Гиммертона. Конюх на заезжем дворе поил из ведра моих лошадей, когда мимо прокатил воз, груженный зеленым свежескошенным сеном, и конюх сказал:
– Из Гиммертона, поди! У них там всегда покос на три недели позже, чем у людей.
– Гиммертон! – подхватил я; моя жизнь в тех местах уже превратилась для меня в смутный сон. – Как же, знаю! Это далеко отсюда?
– Миль четырнадцать будет, по горушкам, по бездорожью, – отвечал он.
Что-то вдруг толкнуло меня навестить Скворцы. Еще не перевалило за полдень, и мне подумалось: чем заезжать в гостиницу, я могу переночевать под собственным кровом. К тому же стоило потратить день на устройство своих дел с домохозяином и таким образом избавить себя от труда нарочно приезжать опять в эти края. Передохнув немного, я отрядил своего слугу, чтоб он расспросил, как проехать в эту деревню; и, сильно истомив наших лошадей, мы одолели расстояние в каких-нибудь три часа.
Слугу я оставил в деревне и двинулся дальше один вниз по лощине. Серая церковка показалась мне еще серее, нелюдимое кладбище еще нелюдимей. Я видел, как овцы, забредшие с поля, щипали невысокую траву на могилах. День был ясный, жаркий – слишком жаркий для путешествия; но жара не мешала мне любоваться восхитительной картиной подо мной и надо мной; если б я увидел ее ближе к августу, она, наверно, соблазнила бы меня провести здесь месяц в уединении. Зимой ничего не может быть печальней, летом ничего очаровательней этих ложбин, запертых в холмах, и этих гордых, одетых вереском круч.
Я добрался до Мызы засветло и постучал в дверь; но все домочадцы удалились в задние постройки, рассудил я, приметив одинокий голубой дымок, тонким завитком висевший над кухней, и не услышали стука. Я проехал во двор. Под навесом крыльца сидела девочка лет девяти-десяти и вязала; на ступеньках, сгорбившись, задумчиво покуривала трубку престарелая женщина.
– Миссис Дин дома? – спросил я старуху.
– Миссис Дин? Нет! – ответила та. – Она тут не живет; она живет там, наверху, на Перевале.
– Значит, вы тут за ключницу? – продолжал я.
– Да, присматриваю за домом, – был ответ.
– Отлично. Я – мистер Локвуд, хозяин. Скажите, тут найдутся комнаты, где я мог бы расположиться? Я хочу здесь переночевать.
– Хозяин! – вскричала она, пораженная. – Как же так? Кто знал, что вы приедете? Хоть бы словом известили наперед! Тут нет ничего – ни сухого угла, ни места пристойного…
Она засуетилась, отшвырнула трубку, бросилась в дом; девочка побежала за ней, а следом прошел и я. Убедившись вскоре, что мне сказали истинную правду и что старуха вдобавок чуть с ума не своротила от моего неожиданного приезда, я стал ее успокаивать: я, мол, пойду прогуляюсь, а она тем временем пускай приготовит мне уголок в гостиной, где бы мне поужинать, да спальню, где я мог бы выспаться; ни мести, ни пыль вытирать не нужно – был бы только жаркий огонь и сухие простыни. Она, казалось, рада была всячески стараться, хоть и сунула сгоряча в камин половую щетку вместо кочерги и так же не по назначению пустила в ход другие атрибуты своего ремесла; все же я удалился, поверив, что ее усердие обеспечит мне к возвращению место для отдыха. Целью затеянной мною прогулки был Грозовой Перевал. Но, крепкий задним умом, я, едва выйдя со двора, тут же вернулся.
– На Перевале все благополучно? – спросил я у ключницы.
– Да, как будто, – ответила она и прошмыгнула мимо с полной сковородой горячих углей.
Мне хотелось спросить, почему миссис Дин рассталась с Мызой, но невозможно было задерживать женщину в такую критическую минуту; итак, я повернул, опять переступил порог и неторопливым шагом пустился в путь. Передо мной разливалось мягкое сияние восходящего месяца, ширясь все ярче, по мере того как догорал пожар заката за моей спиной, в час, когда я вышел из парка и стал подниматься по каменистому проселку, забиравшему вправо к жилищу Хитклифа. Дом еще не встал перед моими глазами, когда день и вовсе угас, и осталась от него только тусклая янтарная полоса на западе; но в ярком свете месяца я различал каждый камушек на тропе, каждый стебель травы. Мне не пришлось ни перелезать через ворота, ни стучать: они уступили первому усилию моей руки. Перемена к лучшему! – подумалось мне. И я отметил еще одну, о которой мне поведали ноздри: сладкий запах левкоя и желтофиоля и носился в воздухе между приветливыми плодовыми деревьями.
И двери, и окна были распахнуты; и все же, как это обычно можно видеть в каменноугольной области, приятный красный отсвет огня стоял над дымоходом: радость, которую пламя доставляет глазу, позволяет мириться с излишним жаром. Впрочем, дом на Грозовом Перевале так велик, что его обитателям хватает места, чтобы держаться подальше от жара; и соответственным образом все, кто был в доме, расположились у окон. Я мог их видеть и слышать их разговор раньше, чем переступил порог; и я стал наблюдать и слушать, толкаемый любопытством, не свободным от зависти, все возраставшей, пока я медлил.
– Контуры? – сказал голос, нежный, как серебряный колокольчик. – В третий раз, тупая голова! Я не стану повторять еще раз. Изволь вспомнить, или я оттаскаю тебя за волосы.
– Ну, контуры, – сказал другой голос, басистый, но мягкий. – А теперь поцелуй меня за то, что я так хорошо помню.
– Нет, сперва перечти все правильно, без единой ошибки.
Обладатель низкого голоса начал читать. Это был молодой человек, прилично одетый и сидевший за столом над раскрытой книгой. Его красивое лицо горело от удовольствия, а глаза то и дело нетерпеливо перебегали со страницы на белую ручку, которая лежала на его плече и легким шлепком по щеке каждый раз давала ему знать, что от ее владелицы не ускользнул этот признак невнимания. А сама владелица стояла за его спиной, и кольца мягких светлых ее волос время от времени перемешивались с его каштановыми кудрями, когда она наклонялась, чтобы проверить своего ученика; и ее лицо… хорошо, что ученик не видел ее лица, а то едва ли он был бы так прилежен. Но я видел, и я кусал губы от досады, что упустил случай, который, быть может, позволил бы мне не довольствоваться одним лишь созерцанием ясной картины этого лица.
Урок был завершен – не без новых ошибок. Все же ученик потребовал награды, и ему подарено было не меньше пяти поцелуев; он их, впрочем, не скупясь, возвратил. Потом он направился вместе с нею к дверям, и я понял из их разговора, что они собираются выйти побродить по полям. Я подумал, что Гэртон Эрншо, коли не на словах, то в душе пожелает мне провалиться на самое дно преисподней, если сейчас моя злосчастная особа появится подле него: и я с чувством унижения и обиды шмыгнул за угол, чтоб искать прибежища на кухне. С той стороны вход был так же доступен, и в дверях сидела Нелли Дин, мой старый друг, и шила, напевая песенку, которую часто прерывали резкие окрики, доносившиеся из дому, совсем уж не мелодичные, звучавшие презрением и нетерпимостью.
– По мне, лучше пусть чертыхаются с утра до ночи над самым моим ухом, чем слушать вас! – сказал голос из кухни в ответ на недослышанное мною замечание Нелли. – Стыд и срам! Только я раскрою святую книгу, как вы начинаете славословить сатану и все самые черные пороки, какие только рождались на свет! Ох! Вы – подлая негодница, и она вам под стать: бедный мальчик погибнет через вас обеих. Бедный мальчик! – повторил он со вздохом. – Околдовали его, я знаю наверняка! Господи, соверши ты над ними свой суд, раз что нет у наших правителей ни правды, ни закона.
– Ясно, что нет, – не то нас, без сомнения, жгли бы на пылающих кострах, – возразила певунья. – Но ты бы лучше помалкивал, старик, и читал свою Библию, как добрый христианин, а меня не трогал. Я пою «Свадьбу волшебницы Энни» – чудесная песня, под нее так и подмывает в пляс пойти.
