Эдгар, хоть и сочувствовал мальчику, не мог уступить его просьбе, потому что ему самому не под силу было сопровождать мисс Кэтрин. Он ответил, что летом, может быть, они увидятся, а пока что он просит Линтона и впредь время от времени писать ему и добавлял те советы и утешения, какие можно подать в письмах – потому что он отлично знал, как тяжело положение племянника в семье. Линтон сдался; однако, не будь на него узды, он, верно, все испортил бы, превращая свои письма в сплошную жалобу и нытье. Но отец зорко следил за ним – и, конечно, настаивал, чтоб ему показывали каждую строку, приходившую от моего господина. Так что, вместо того чтоб расписывать всячески свои личные страдания и печали – предмет, всегда занимавший первое место в его помыслах, – Линтон плакался на жестокое обязательство жить в разлуке с нежным другом и мягко намекал, что мистер Линтон должен поскорее разрешить свидание или он начнет думать, что его нарочно обманывают пустыми обещаниями.

Кэти была ему сильной союзницей дома; и обоюдными стараниями они в конце концов склонили моего господина разрешить им раз в неделю, под моим надзором, совместную прогулку – верхами или пешком – в полях, прилегающих к Мызе: потому что настал июнь, а мистер Эдгар все еще был слишком слаб. Хоть он каждый год откладывал на имя дочери часть своего дохода, у него, естественно, было желание, чтоб она могла удержать за собой – или вернуть себе со временем – дом своих предков; а он видел, что на это ей давал надежду только брак с наследником его земель. Он не имел представления, что тот угасает почти так же быстро, как он сам; да и никто, я думаю, этого не подозревал: ни один врач не навещал Грозовой Перевал, никто не виделся с мистером Хитклифом, и никто не мог доложить нам, как его здоровье. Я же, со своей стороны, стала думать, что ошиблась в своих предсказаниях и что мальчик и впрямь поправляется, если заводит разговор о поездках и прогулках по полям и так упорно преследует свою цель. Я не могла вообразить себе, что отец способен так дурно и так деспотически обращаться с умирающим сыном, как обращался с Линтоном Хитклиф, принуждая его, о чем я узнала только много позже, к этому показному нетерпению: он тем настойчивей домогался своего, чем неизбежнее смерть грозила вмешаться и разрушить его алчные и бессердечные замыслы.

Глава XXVI

Лето было в разгаре, когда Эдгар скрепя сердце уступил их просьбам, и мы с Кэтрин отправились верхами в нашу первую прогулку, к которой должен был присоединиться ее двоюродный брат. Стоял душный, знойный день – не солнечный, но облака, перистые и барашковые, не предвещали дождя; а встретиться условились мы у камня на развилке дорог. Однако когда мы туда пришли, высланный вестником мальчонка-подпасок сказал нам:

– Мистер Линтон уже двинулся с Перевала, и вы его очень обяжете, если пройдете еще немного ему навстречу.

– Видно, мистер Линтон забыл главное условие своего дяди, – заметила я, – мой господин велел нам держаться на землях, относящихся к Мызе, а здесь мы уже выходим за их пределы.

– Ничего, мы тут же повернем коней, как только встретимся с ним, – ответила моя подопечная, – двинемся сразу в обратную дорогу, это и будет наша прогулка.

Но когда мы с ним встретились – а было это всего в четверти мили от его дома, – мы увидели, что никакого коня у Линтона нет; и пришлось нам спешиться и пустить своих попастись. Он лежал на земле, ожидая, когда мы подойдем, и не встал, пока расстояние между нами не свелось к нескольким ярдам. И тогда он зашагал так нетвердо и так был бледен, что я тут же закричала:

– Мистер Хитклиф, да где же вам сегодня пускаться в прогулки! У вас совсем больной вид!

Кэтрин оглядела его с удивлением и грустью: вместо радостного возгласа с губ его сорвался крик испуга, вместо ликования по поводу долгожданной встречи пошли тревожные расспросы, не стало ли ему еще хуже?

– Нет… мне лучше… лучше! – через силу выговорил Линтон, дрожа и удерживая ее руку, словно для опоры, между тем как его большие синие глаза робко скользили по лицу; они у него так глубоко запали, что их взгляд казался уже не томным, как раньше, а диким, отчужденным.

– Но тебе было хуже, – настаивала Кэти, – хуже, чем когда мы виделись в последний раз; ты осунулся и…

– Я устал, – перебил он поспешно. – Слишком жарко для прогулки, давай посидим. И потом, по утрам у меня часто бывает недомогание – папа говорит, это от быстрого роста.

Нисколько не успокоенная, Кэти села, и он расположился рядом с нею.

– Почти похоже на твой рай, – сказала она, силясь казаться веселой. – Помнишь, мы уговорились провести два дня таким образом, как каждый из нас находит самым приятным? Сейчас все почти по-твоему – только вот облака; но они совсем легкие и мягкие – даже приятнее, чем когда солнце. На той неделе, если сможешь, ты поедешь со мною в парк Скворцов, и мы проведем день по-моему.

Линтон, как видно, запамятовал и не понял, о чем это она; и ему явно стоило больших усилий поддерживать разговор. Было слишком очевидно, что, какого бы предмета она ни коснулась, ни один его не занимал и что он не способен принять участие в ее затее; и Кэти не сумела скрыть своего разочарования. Какая-то неуловимая перемена произошла в его поведении и во всем его существе. Раздражительность, которую лаской можно было превратить в нежность, уступила место равнодушной апатии; меньше стало от своенравия балованного ребенка, который нарочно дуется и капризничает, чтоб его ласкали, больше проявлялась брюзгливость ушедшего в себя тяжелобольного хроника, который отвергает утешение и склонен усматривать в благодушном веселье других оскорбление для себя. Кэтрин видела не хуже меня, что сидеть с нами для него не радость, а чуть ли не наказание; и она не постеснялась спросить, не хочет ли он, чтобы мы сейчас же ушли. Это предложение неожиданно пробудило Линтона от его летаргии и вызвало в нем странное оживление. Боязливо оглядываясь на Грозовой Перевал, он стал просить, чтоб она посидела еще хоть полчаса.

– Но я думаю, – сказала Кэти, – тебе лучше полежать дома, в покое, чем сидеть здесь; и я вижу, сегодня я не могу позабавить тебя ни своими рассказами, ни песнями, ни болтовней. Ты за эти полгода стал умней меня; мои утехи тебе не очень по вкусу. Будь это иначе – если б я могла тебя развлечь, – я охотно с тобой посидела бы.

– Посиди, тебе же и самой нужно отдохнуть, – возразил он. – И ты не думай, Кэтрин, и не говори, что я очень болен: на меня действует погода – я вялый от зноя; и я гулял до вашего прихода – а для меня это слишком много. Скажи дяде, что мое здоровье сейчас довольно прилично, – скажешь?

– Я скажу ему, что так ты сам говоришь, Линтон. Я не могу объявить, что ты здоров, – сказала моя молодая госпожа, удивляясь, почему он так настойчиво утверждает явную неправду.

– Приходи опять в следующий четверг, – продолжал он, избегая ее пытливого взгляда. – А ему передай благодарность за то, что он позволил тебе прийти, – горячую благодарность, Кэтрин. И… и если ты все-таки встретишь моего отца и он спросит тебя обо мне, не дай ему заподозрить, что я был глуп и до крайности молчалив. Не смотри такой печальной и подавленной – он обозлится.

– А мне все равно, пусть злится, – воскликнула Кэти, подумав, что злоба Хитклифа должна пасть на нее.

– Но мне не все равно, – сказал ее двоюродный брат и весь передернулся. – Не распаляй его против меня, Кэтрин, он очень жесток.

– Он с вами суров, мистер Хитклиф? – спросила я. – Он наскучил снисходительностью и от затаенной ненависти перешел к открытой?

Линтон посмотрел на меня, но не ответил; и, посидев подле него еще минут десять, в течение которых голова его сонливо клонилась на грудь и он не проронил ни слова, а только вздыхал от усталости и боли. Кэти, чтоб утешиться, принялась собирать чернику и делилась ею со мной. Линтону она не предлагала ягод, так как видела, что всякое внимание с ее стороны будет для него утомительно и докучно.