– Нельзя! Нельзя! – возразила я решительно. – Тогда и он напишет в ответ, и пойдет, и пойдет… нет, мисс Кэтрин, это знакомство надо порвать окончательно: так желает ваш отец, и я послежу, чтобы так оно и было.

– Но как может маленькая записочка… – начала она снова с жалким видом.

– Довольно! – перебила я. – Никаких маленьких записочек. Ложитесь.

Она метнула на меня сердитый взгляд – такой сердитый, что я сперва не захотела даже поцеловать ее на ночь. Я укрыла ее и затворила дверь в сильном недовольстве, но, раскаявшись, тихонько вернулась – и что же! Моя барышня стояла у стола с листком чистой бумаги перед собой и с карандашом в руке, которые она при моем появлении виновато прикрыла.

– Никто не отнесет вашего письма, Кэтрин, – сказала я, – если вы и напишете. А сейчас я потушу вашу свечку.

Я прибила гасильником пламя, и меня за это пребольно шлепнули по руке и назвали «гадкой злюкой». И тогда я опять ушла от нее, и она в сердцах щелкнула задвижкой. Письмо было написано и отправлено, куда надо, через деревенского парнишку, который разносил от нас молоко; но об этом я узнала много позже. Проходили недели, и Кэти успокоилась; хотя она до странности полюбила забиваться куда-нибудь в уголок; и нередко, бывало, если я подойду к ней неожиданно, когда она читает, она вздрогнет и нагнется над книгой, явно желая спрятать ее; и я примечала торчавший краешек листка, заложенного между страницами. И еще она завела привычку рано утром спускаться вниз и слоняться по кухне, точно чего-то поджидая. Она облюбовала себе маленький ящик секретера в библиотеке и рылась в нем часами, а когда уходила, всегда заботливо вынимала из него ключ.

Однажды, когда Кэтрин разбиралась в своем ящике, я приметила, что вместо мелочей и безделушек, составлявших недавно его содержимое, появились сложенные листки бумаги. Это пробудило во мне любопытство и подозрения; я решила заглянуть в ее потайную сокровищницу; и как-то вечером, когда мисс Кэти и мой господин заперлись каждый у себя, я поискала и без труда подобрала среди своих ключей такой, что подходил к замку. Открыв ящик, я выпростала его в свой фартук и унесла все к себе в комнату, чтобы как следует просмотреть на досуге. Хоть я и не могла ожидать ничего другого, все же я была поражена, увидев, что это сплошь письма и письма – чуть не ежедневные – от Линтона Хитклифа; ответы на те, что писала Кэти. Письма, помеченные более давним числом, были застенчивы и кратки; постепенно, однако, они превращались в пространные любовные послания, глупые – соответственно возрасту их сочинителя; но местами в них проскальзывало кое-что, казавшееся мне заимствованным из менее наивного источника. Иные из этих писем поразили меня чрезвычайно странной смесью искреннего пыла и пошлости: начинались они выражением живого чувства, а заканчивались в напыщенном цветистом слоге, каким мог бы писать школьник воображаемой бесплотной возлюбленной. Нравились ли они нашей мисс, я не знаю; но мне они показались никчемным хламом. Пересмотрев столько, сколько я посчитала нужным, я их увязала в носовой платок и убрала к себе, а порожний ящик заперла.

Следуя своему обыкновению, моя молодая госпожа сошла рано утром вниз и наведалась на кухню: я подсмотрела, как она подошла к дверям, когда появился какой-то мальчонка; и пока наша молочница наполняла ему кувшин, мисс Кэти сунула что-то ему в карман и что-то оттуда вынула. Я прошла кругом через сад и подкараулила посланца, который доблестно сопротивлялся, защищая то, что ему доверили, и мы с ним расплескали молоко, но мне все же удалось отобрать письмо; и, пригрозив мальчику хорошей взбучкой, если он тут же не уберется прочь, я стала у забора и познакомилась со страстным посланием мисс Кэти. Она писала проще и красноречивей, чем ее двоюродный брат: очень мило и очень глупо. Я покачала головой и, раздумывая, побрела к крыльцу. День был сырой, она не могла развлечься прогулкой по парку; так что по окончании утренних уроков мисс Кэти пошла искать утешения к своему ящику. Ее отец сидел за столом и читал, а я нарочно выискала себе работу – стала пришивать отпоровшуюся бахрому гардины и при этом все время приглядывала за девочкой. Птица, вернувшаяся к ограбленному гнезду, которое она оставила недавно полным щебечущих птенцов, метанием своим и тоскливыми криками не выразила бы такого беспредельного отчаяния, как она одним коротким возгласом «Ох!» и быстрой переменой в лице, только что таком счастливом. Мистер Линтон поднял глаза.

– Что случилось, любовь моя? Ты ушиблась? – сказал он.

Взгляд его и голос убедили ее, что не он раскопал ее клад.

– Нет, папа! – выговорила она. – Эллен, Эллен, пойдем наверх – мне дурно!

Я послушалась и вышла с нею вместе.

– Ох, Эллен! Они у тебя, – приступила она сразу, упав на колени, как только мы заперлись с ней вдвоем. – Ах, отдай их мне, и я никогда, никогда не стану больше этого делать! Не говори папе… Ведь ты еще не открыла папе, Эллен? Скажи, не открыла? Я вела себя очень плохо, но этого больше не будет!

С торжественной строгостью в голосе я попросила ее встать.

– Так, мисс Кэтрин! – провозгласила я. – Вы, как видно, зашли довольно далеко: недаром вам стыдно за них! Целая куча хлама, который вы, должно быть, изучаете в свободные часы. Что ж, они так прекрасны, что их стоит напечатать! И как вы полагаете, что подумает мой господин, когда я разложу их перед ним! Я еще не показывала, но не воображайте, что я буду хранить ваши смешные тайны. Стыдитесь! Ведь это, разумеется, вы проторили дорожку: Линтон, я уверена, и не подумал бы первый начать переписку.

– Да нет же, не я! – рыдала Кэти так, точно у ней разрывалось сердце. – Я совсем и не думала о любви к нему, покуда…

– О любви? – подхватила я, проговорив это слово как только могла презрительней. – О любви! Слыханное ли дело! Да этак я вдруг заговорю о любви к мельнику, который жалует к нам сюда раз в год закупить зерна. Хороша, в самом деле, любовь! Вы всего-то виделись с Линтоном от силы четыре часа за обе встречи! А теперь этот глупый хлам: я сейчас же пойду с ним в библиотеку. Посмотрим, что скажет ваш отец про такую любовь.

Она тянулась за своими бесценными письмами, но я их держала над головой; потом полились горячие мольбы, чтобы я их сожгла, сделала что угодно, только бы не показывала их. И так как мне на самом деле больше хотелось рассмеяться, чем бранить ее – потому что я видела во всем этом лишь пустое полудетское тщеславие, – я под конец пошла на уступки и спросила:

– Если я соглашусь сжечь их, вы дадите мне честное слово больше никогда не посылать и не получать ни писем, ни книг (вы, я вижу, и книги ему посылали), ни локонов, ни колец, ни игрушек?

– Игрушек мы не посылаем! – вскрикнула Кэтрин: самолюбие взяло верх над стыдом.

– Словом, ничего, сударыня, – сказала я. – Если не дадите, я иду.

– Даю, Эллен! – закричала она, хватая меня за платье. – Ох, кидай их в огонь, кидай!

Но когда я стала разгребать кочергою угли, жертва показалась невыносимо трудной. Мисс Кэти горячо взмолилась, чтобы я пощадила два-три письма.

– Ну хоть два, Эллен! Я сохраню их на память о Линтоне!

Я развязала платок и начала кидать их по порядку, листок за листком, и пламя завихрилось по камину.

– Оставь мне хоть одно, жестокая ты! – застонала она и голыми руками, обжигая пальцы, вытащила несколько полуистлевших листков.

– Очень хорошо, у меня будет что показать твоему папе! – ответила я, сунув оставшиеся обратно в узелок, и повернулась снова к двери.

Она бросила свои почерневшие листки в огонь и подала мне знак довершить сожжение. Оно было закончено; я поворошила пепел и высыпала на него совок угля, и Кэтрин безмолвно, с чувством тяжкой обиды, удалилась в свою комнату. Я сошла вниз сказать моему господину, что приступ дурноты у барышни почти прошел, но что я сочла нужным уложить ее на часок в постель. Она не стала обедать, но к чаю явилась – бледная, с красными глазами и до странности притихшая. Наутро я сама ответила на письмо клочком бумаги, на котором было написано: «Просьба к мистеру Хитклифу не посылать больше записок мисс Линтон, так как она не будет их принимать». И с тех пор тот мальчик приходил к нам с пустыми карманами.