Хитклиф подступил сзади к ее креслу и наклонился над нею, но так, чтобы ей не было видно его лица, мертвенно-бледного от волнения. Она откинулась, стараясь заглянуть ему в лицо. Он не дал: резко повернувшись, отошел к камину и молча стоял там спиною к нам. Миссис Линтон следила за ним подозрительным взглядом: каждое движение пробуждало в ней новый помысел. Долго она глядела в молчании, потом заговорила, обратившись ко мне, тоном негодующего разочарования:

– О, ты видишь, Нелли, он ни на минуту не смягчится, чтобы спасти меня от могилы. Так-то он любит меня! Но это и не важно. Это не мой Хитклиф. Моего я все-таки буду любить и возьму его с собой: он в моей душе. И хуже всего, – добавила она в раздумье, – я наскучила этой жалкой тюрьмой. Надоело мне быть запертой в ней. Я устала рваться в тот прекрасный мир и всегда оставаться здесь: не видя его – хотя бы смутно, сквозь слезы, – и томясь по нему в стенах изболевшегося сердца; а на самом деле с ним и в нем. Ты думаешь, Нелли, что ты лучше меня и счастливей, потому что ты сильна и здорова. Ты жалеешь меня – скоро это изменится. Я буду жалеть тебя. Я буду невообразимо далеко от вас и высоко над вами. Странно мне, что его не будет подле меня! – Она продолжала про себя: – Я думала, он этого желает. Хитклиф, дорогой! Теперь ты не должен упрямиться. Подойди ко мне, Хитклиф.

В нетерпении она поднялась, опершись на ручку кресла. На этот властный ее призыв он повернулся к ней в предельном отчаянии. Его глаза, раскрытые и влажные, глядели на небо, злобно пылая; грудь судорожно вздымалась. Секунду они стояли врозь, и как они потом сошлись, я и не видела – Кэтрин метнулась вперед, и он подхватил ее, и они сплелись в объятии, из которого моя госпожа, мне казалось, не выйдет живой: в самом деле, вслед за тем она представилась моим глазам уже бесчувственной. Он бросился в ближайшее кресло; и когда я поспешила к ней, чтоб увериться, не обморок ли это, он зарычал на меня с пеной у рта, как бешеная собака, и в жадной ревности привлек ее к себе. У меня было такое чувство, точно со мною рядом существо иного рода, чем я: он, мне казалось, не понимает человеческой речи, хоть вот я и обращаюсь к нему; и я встала в стороне и в смущении прикусила язык.

Кэтрин сделала движение, и это немного успокоило меня: она подняла руку, чтоб обнять его за шею, и в его объятиях прижалась щекой к его щеке; а он, осыпая ее в ответ бурными ласками, говорил неистово:

– Ты даешь мне понять, какой ты была жестокой – жестокой и лживой. Почему ты мной пренебрегла? Почему ты предала свое собственное сердце, Кэти? У меня нет слов утешения. Ты это заслужила. Ты сама убила себя. Да, ты можешь целовать меня, и плакать, и вымогать у меня поцелуи и слезы: в них твоя гибель… твой приговор. Ты меня любила – так какое же ты имела право оставить меня? Какое право – ответь? Ради твоей жалкой склонности к Линтону?.. Когда бедствия, и унижения, и смерть – все, что могут послать Бог и дьявол, – ничто не в силах было разлучить нас, ты сделала это сама по доброй воле. Не я разбил твое сердце – его разбила ты; и, разбив, разбила и мое. Тем хуже для меня, что я крепкий. Разве я могу жить? Какая это будет жизнь, когда тебя… О Боже! Хотела бы ты жить, когда твоя душа в могиле?

– Оставь меня! Оставь! – рыдала Кэтрин. – Если я дурно поступила, я за это умираю. Довольно! Ты тоже бросил меня, но я не стану тебя упрекать. Я простила. Прости и ты!

– Трудно простить и глядеть в эти глаза и держать в руках эти истаявшие руки, – ответил он. – Поцелуй меня еще раз. И спрячь от меня свои глаза! Я прощаю зло, которое ты причинила мне. Я люблю моего убийцу… Но твоего… Как могу я любить и его?

Они замолкли, прижавшись щека к щеке и мешая свои слезы. Мне по крайней мере думается, что плакали оба; как видно, при таких больших потрясениях Хитклиф все-таки мог плакать.

Между тем мне было сильно не по себе: день быстро истекал, человек, отосланный мною с поручением, уже вернулся, и при свете солнца, клонившегося к западу, я различала в глубине долины густевшую толпу на паперти гиммертонской церкви.

– Служба кончилась, – объявила я. – Господин будет здесь через полчаса.

Хитклиф простонал проклятие и крепко прижал к себе Кэтрин; она не шевелилась.

Вскоре затем я увидела группу слуг, шедших вверх по дороге к тому крылу, где помещается кухня. За ними – немного позади – шел мистер Линтон; он сам отворил ворота и медленно подходил к крыльцу, быть может, радуясь приятному вечеру, мягкому, почти летнему.

– Он уже здесь! – крикнула я. – Ради всего святого, скорей! Бегите вниз! На парадной лестнице вы никого не встретите. Не мешкайте! Постойте за деревьями, пока он пройдет к себе.

– Я должен идти, Кэти, – сказал Хитклиф, стараясь высвободиться из ее объятий. – Но, если буду жив, я увижусь с тобой еще раз, перед тем как ты уснешь. Я стану в пяти ярдах от твоего окна, не дальше.

– Ты не должен уходить! – ответила она, держа его так крепко, как позволяли ее силы. – Ты не уйдешь, говорю я тебе.

– Только на час, – уговаривал он.

– Ни на минуту, – отвечала она.

– Но я должен, сейчас войдет Линтон, – настаивал в тревоге незваный гость.

Он пытался встать, он насильно разжимал ее пальцы – она вцепилась крепче, затаив дыхание; ее лицо выражало безумную решимость.

– Нет! – закричала она. – Не уходи, не уходи! Мы вместе в последний раз! Эдгар нас не тронет. Хитклиф, я умру! Я умру!

– Чертов болван! Принесло! – сказал Хитклиф, снова опускаясь в кресло. – Тише, моя дорогая! Тише, Кэтрин! Я остаюсь. Если он пристрелит меня на месте, я умру, благословив своего убийцу.

Они снова крепко обнялись. Я слышала, как мой господин подымается по лестнице, – холодный пот проступил у меня на лбу: я потеряла голову от страха.

– Что вы слушаете ее бред! – сказала я в сердцах. – Она говорит, сама не зная что. Вы хотите ее погубить, потому что она лишена рассудка и не может защитить себя? Вставайте, и вы сразу освободитесь! Это самое сатанинское из ваших злодейств. Через вас мы все погибли – господин, госпожа и служанка.

Я ломала руки и кричала. Услышав шум, мистер Линтон ускорил шаг. Как ни была я взволнована, я искренно обрадовалась, увидев, что руки Кэтрин бессильно упали и голова ее сникла.

«В обмороке. Или мертва, – подумала я, – тем лучше. Ей лучше умереть, чем тянуть кое-как и быть обузой и несчастьем для всех вокруг».

Эдгар, бледный от изумления и ярости, бросился к непрошеному гостю. Что хотел он сделать, я не скажу. Однако тот сразу его остановил, опустив лежавшее на его руках безжизненное с виду тело.

– Смотрите! – сказал он. – Если вы человек, сперва помогите ей, со мной можете поговорить потом.

Он вышел в гостиную и сел. Мистер Линтон подозвал меня, и с большим трудом, перепробовав немало средств, мы ее привели наконец в чувство; но она была в полном затмении рассудка; она вздыхала, стонала и не узнавала никого. Эдгар в тревоге за нее забыл о ее ненавистном друге. Но я не забыла. При первой же возможности я прошла к нему и уговорила его удалиться, уверяя, что ей лучше и что утром я извещу его, как она провела ночь.

– Хорошо, я удалюсь отсюда, – ответил он, – но я останусь в саду, и смотри, Нелли, завтра сдержи свое слово. Я буду под теми лиственницами. Смотри же! Или я опять войду в дом, будет Линтон дома или нет.

Он кинул быстрый взгляд в приоткрытую дверь спальни и, уверившись, что я, очевидно, сказала ему правду, избавил дом от своего злосчастного присутствия.

Глава XVI

Ночью, около двенадцати, родилась та Кэтрин, которую вы видели на Грозовом Перевале: семимесячный крошечный младенец, а через два часа роженица умерла, ни разу не придя в сознание настолько, чтобы заметить отсутствие Хитклифа или узнать Эдгара. Не буду расписывать, в каком отчаянии был мистер Линтон от своей утраты, – это слишком печальный предмет; действие его глубокой скорби сказалось только со временем. В моих глазах несчастье отягчалось еще тем, что господин остался без наследника. Я горевала об этом, глядя на слабенькую сиротку; и мысленно корила старого Линтона, что он (хоть то и было вполне естественным пристрастием) закрепил имение за собственной дочерью, а не за дочерью сына. Бедная крошка! Не вовремя она явилась на свет. Она могла до полусмерти надрываться от плача, и никого это нисколько не заботило – в те первые часы ее существования. Впоследствии мы искупили наше небрежение; однако начало ее жизни было таким же одиноким, каким будет, верно, и конец.