Я никогда не сомневалась в том, что они любят друг друга. И мама любит до сих пор. Но вчера, я думаю, она не лукавила, сказав, что приняла его ухаживания, потому что он мог дать ей то, чего она хотела. А потом мама действительно его полюбила и согласилась быть второй.

Я бы никогда не согласилась. Я бы так не смогла. Это неправильно и противоестественно для меня. И сейчас в моей душе такой раздрай и буря, потому что все мои принципы и ориентиры разрушились. Одно дело рассуждать о том, чего ты допустить не можешь. Другое – быть плодом подобных запретных отношений.

Когда мы оставляем машину на парковке, у мамы активируется бешеная скорость. Она спешит в клинику, будто на счету каждая минута. Я еле поспеваю за ней. В холле нас встречает папин помощник Ермек. А он ведь скорее всего знал о двойной жизни своего шефа, покупал ему билеты туда и сюда, может даже, как показывают в кино, заказывал от его имени букеты на дни рождения жен и памятные даты. И только четверо детей жили на другой планете.

– Она здесь? – спрашивает мама пока мы поднимаемся в лифте.

– Здесь. Вместе с сыновьями. Ей позвонили первой.

Мама недовольно хмурится, смотрит в сторону. Ей неприятно, а я понимаю, что врач действовали по протоколу.

– И как?

– Она вошла в палату интенсивной терапии.

Глаза мамы округляются.

– Как ее туда пустили?

– Через свои связи пробила, – Ермек читает мамины мысли. – Не через наши.

Мы с мамой переглядываемся. А чего мы еще ждали? Все и так очевидно.

– А меня пустят? – с надеждой спрашивает мама.

– Решим.

“Решим” – любимое папино выражение. Его помощник, видимо, тоже его часто слышал, как и мы. От кукол, о которых мы мечтали до университетов, которые мы выбрали за границей. Он всегда решал любую задачу и мне так больно и горько от того, что мой папочка – мой крепкий, красивый, сильный великан сейчас абсолютно беспомощен.

– А я смогу зайти с мамой? Я очень хочу увидеть папу.

– Боюсь, пустят только одну из вас.

И если будет так, то я уступлю маме.

Двери лифта разъезжаются на нужном этаже и вдруг я слышу резкий голос за поворотом:

– То есть вы мне сейчас говорите, что такое бывает? Как, если операция прошла успешно?

– Успокойся, – это кажется голос Эмира. Он звучит настолько жестко и громко, что я вздрагиваю. – Почему так случилось?

Мы сворачиваем за угол в тот момент, когда доктор объясняет, что у папы началась дыхательная недостаточность, резко упало давление. Его пытались спасти, но сердце остановилось.

Мама вскрикивает и берет меня за руку. В этот момент Эмир, Керим и доктор поворачивают головы в нашу сторону. Эмир смотрит мне в глаза и мы думаем об одном и том же. О нашей вине, о том, что сердце отца не выдержало из-за нас.

– Нет, мой папа не умер. Пустите меня к папе, – бросив мамину руку я тоже подлетаю к врачу и касаюсь белого рукава. – Пожалуйста, пустите к папе.

Я забываю о маме. Забываю обо всем, потому что не могу поверить, что это конец. А еще сердце точит вина за то, что мы сделали с Эмиром.

– Он не умер. Пожалуйста, спасите его, – слезы застилают глаза, я ничего не вижу вокруг, но я чувствую, как чьи-то руки сжимаю мои предплечья и меня уводят в сторону, а я бубню себе под нос, что это неправда,что папа очнется, что врачи должны стараться.

– Адель! Адель! Посмотри на меня!

Очнулась в коридоре, прижатая спиной к стене. Эмир навис надо мной и смотрит сверху вниз, прямо в глаза. Что мы наделали? Как мы могли его довести?

– Он умер, Адель. Папы больше нет.

Почему он не плачет? Почему он такой спокойный? Неужели он ничего не чувствует?

– Нет-нет, – мотаю головой. – Нет же! Они путают что-то.

Воздуха критически не хватает. Слезы льются рекой, и их вытирают ладони Эмира. А я дрожу и прошу его помочь папе. Он же сказал, что все будет хорошо! Он обещал. Я цепляюсь за эту мысль, я хочу, чтобы все случившееся было ошибкой. Я хочу вернуться в то время, когда нас было только четверо. Знаю, это эгоистично и подло, но в неведении и было наше счастье.

– Адель, нам надо смириться. Его больше нет.

Чтобы меня успокоить, он обнимает и прижимает к себе. Снова этот чертов братский поцелуй в макушку, снова я сжимаю пальцами ткань его рубашки, оставляя на ней мокрое от слез пятно в районе сердца.

Папа умер. Папы больше нет. А мы даже не успели с ним попрощаться.

Глава 10

Несколько дней спустя

Эмир

С самого утра в дом прибывают люди: родственники, друзья, коллеги отца из Астаны, сотрудники компании, где сейчас правит Керим. Мы с братом встречаем людей во дворе, женщины находятся в доме.

Когда я вхожу вовнутрь и прохожу мимо гостиной, слышу, как Ажека – папина мама – плачет в гостиной, причитает, что Аллах слишком рано его забрал, но в этих словах я слышу скрытый смысл: “почему, Всевышний, ты забрал у меня сына два раза, совсем маленьким и сейчас?”

Сидящая рядом с ней другая ажека – мама мамы – гладит ее по руке и говорит:

– Сабр, Майгуль.

Это значит, терпение и стойкость.

– Такова его судьба, – добавляет она.

Мама принимает соболезнования с гордо поднятой головой. Но вся она – сплошная натянутая струна. Женщина, которой нужно играть роль скорбящей вдовы, несмотря на то, что ей очень сложно сейчас переступить через себя.

Я забываю, что шел в уборную, потому что засмотрелся на маму и бабушек.

– Эмир, – окликнули меня.

Повернувшись, вижу подругу мамы – тетю Хабибу вместе с дочерью Инжу. Мы выросли вместе, только она младше меня. Увидев ее, вспоминаю, что тоже на семь лет. Значит, ровесница Адель. Снова перед глазами встает она, ее глаза, улыбка, родинки.

Но я прогоняю это видение и вновь вижу Инжу. Малая всегда за нами таскалась, хотела с нами играть, а нам с Керимом было неинтересно. Однажды на совместном отдыхе, куда мы полетели с мамами, я вытащил ее из воды. Кажется, ей тогда было десять, а мне семнадцать.

– Эмир, – тетя Хабиба обнимает меня. – Жатқан жері жайлы болсын. Пусть покоится с миром.

– Рахмет.

– Прими мои соболезнования, – следом за ней ко мне тянется Инжу и, коснувшись предплечья, целует в щеку. – Иманды болсын. Как ты?

– Держимся, – вздыхаю устало.

– Да, мама говорила, что столько формальностей. Вскрытие, перевозка тела из Астаны.

Тетя Хабиба никогда не отличалась тактичностью. Она, как и моя мама, дочь влиятельных родителей и жена не менее влиятельного бизнесмена. Сейчас она пересказывает мне все, что я и сам знаю.

– Мама вас ждала, – вру я, чтобы она, наконец, подошла к ней.

– Эмир, если нужна моя помощь, я готова, – говорит Инжу, поправляя платок.

– Спасибо, Инжу. Проходите, мне нужно вернуться во двор.

Мы все делаем по правилам и традициям. Так, как сказали нам бабушки. У нас считается, чем больше людей приходят на похороны и ас – поминки, тем лучше. Достойно проводить усопшего в последний путь – задача общественного значения для всего рода и окружения покойного, а для семьи – это не только испытание горем, но важный экзамен на сплоченность, организованность.

Мы все играем свои роли безупречно, показывая людям нашу с братом сплоченность, хотя вчера сильно поругались в присутствии мамы, мы обсуждали возможное внезапное появление его второй семьи. Мы с Адель за все время ни разу не созвонились и не списались, решив добровольно дистанцироваться друг от друга.

Я не знал, что задумала Рауза, но предположил, что возможно она придет на похороны вместе с дочерьми. По мнению мамы и Керима охрана не должна пропустить их дальше ворот, но я сказал, что токал вероятно устроит скандал и привлечет к себе внимание. Поэтому пусть войдут, но не привлекают к себе внимания, а стоят на улице. В конце концов, эти девочки – его дети тоже.

Мама была ярости, Керим набросился на меня с обвинениями, что я встал на сторону шлюх. Я взбесился, схватил брата за грудки и припечатал к стене в гостиной, задев локтем вазу, стоявшую на низком столике. Она полетела вниз, и ударившись о паркет, разлетелась на осколки. Вот также и наша семья разбилась или уже была давно разбита.