Кушанская хронология была бы в значительной мере определена, если бы удалось решить вопрос всего лишь об одной дате — дате воцарения Канишки, самого известного из кушанских государей. Этот вопрос важен также потому, что большинство статуй, рельефов и других памятников кушанского искусства, на которых имеются надписи, датируется годами «эры Канишки». Мы знаем, например, что кушанский храм, раскопанный французскими археологами в Сурх Котале (Северный Афганистан), был восстановлен в 31 г. «эры Канишки», а статуи, найденные в Матхуре (в Северной Индии), созданы в 10, 17, 20, 50-м годах этой эры. Годами этой же эры датированы многие надписи царей — преемников знаменитого кушанского государя. Но с какого года велось исчисление «эры Канишки», мы не знаем, и из-за этого остаются неясными не только датировка тех или иных памятников культуры и искусства, но, как мы уже видели, и почти вся хронология кушанской истории.
Понятно поэтому, что вопрос о «дате Канишки» вот уже почти столетие занимает умы исследователей. Еще в конце XIX в. ученые расходились в определении времени воцарения Канишки более чем на пять столетий — от III в. до н. э. по III в. н. э. Вопрос о «дате Канишки» настоятельно требовал своего разрешения, и 50 лет назад в Лондоне была созвана специальная конференция, посвященная всестороннему обсуждению этого вопроса. Однако установить «дату Канишки» так и не удалось: были лишь отвергнуты чрезмерные крайности, и царствование этого государя стали относить к концу I — первой половине II в. н. э. Интересно отметить, что в дискуссии тогда не участвовали ни русские, ни индийские исследователи.
Время шло, открытия следовали за открытиями, заметная роль Кушанского царства в истории древнего мира вырисовывалась все яснее и яснее, исторические судьбы этого царства начали интересовать все более широкие слои общественности как на Западе, так и на Востоке, а вопрос о «дате Канишки» казался все столь же далеким от разрешения, как и во времена первой дискуссии. И вот весной 1960 г. в Лондоне была созвана новая международная конференция, посвященная этой дате. Руководил ее подготовкой индийский ученый проф. А. К. Нарайн, а в списке докладчиков наряду с английскими и другими «западными» исследователями значилось несколько индийских ученых, проф. К. Еноки из Иокогамы, известный археолог и востоковед С. П. Толстов и автор этих строк.
В ходе оживленной дискуссии были вновь рассмотрены немногочисленные сведения письменных источников и все известные ныне данные — археологические, нумизматические, искусствоведческие. Одна из наиболее интересных попыток решения проблемы была предпринята С. П. Толстовым, который обратил внимание на то, что в найденных его экспедицией хорезмийских документах конца III — начала IV в. н. э. упоминаются 215, 220, 232-й годы. Опираясь на эти находки и привлекая ряд побочных данных, С. П. Толстов поддержал предложенное уже давно рядом ученых отождествление «эры Канишки» с известной, начинающейся с 78 г. н. э. так называемой сакской эрой. Система доказательств С. П. Толстова привлекает внимание смелостью и оригинальностью постановки вопросов, но, увы, слой, в котором найдены хорезмийские документы, не может быть датирован с точностью до 25 лет. Это значит, что документы с одинаковым успехом могут быть использованы для отождествления «эры Канишки» с «сакской эрой» (78 г. н. э.) и для подтверждения гипотезы А. К. Нарайна, считающего началом «эры Канишки» 104 г. н. э. Да и вообще документы из Хорезма вовсе не обязательно датированы по «эре Канишки».
В целом, по мнению участников конференции, окончательно решить вопрос о «дате Канишки» пока еще не удалось. И все же итоги конференции 1960 г. оказались обнадеживающими, так как в ходе дискуссии выявился, наконец, вполне реальный путь к раскрытию этой загадки — путь углубленных исследований археологических памятников кушанского времени в Индии, Афганистане и Средней Азии. Стало ясно, что в ближайшее время будет осуществлен решительный «штурм» всей кушанской проблемы. Хочется отметить, что в этом штурме особенно ответственной будет роль советских ученых, так как. пожалуй именно в древних культурных центрах Средней Азии, изучение которых ведется с неослабным вниманием из года в год, удастся установить соотношение кушанской, римской, а, возможно, и дальневосточной хронологий. Во всяком случае археологические материалы из Средней Азии уже сейчас можно увязывать не только с находками в Афганистане и Индии, но и с античными памятниками северного Причерноморья. Когда таких материалов накопится больше, — а после каждого полевого сезона их количество заметно возрастает, — можно будет установить, каким памятникам, относящимся в Индии, Афганистане и Средней Азии ко времени Канишки, соответствуют те или иные четко датирующиеся по римской хронологии античные памятники. Не исключена также вероятность обнаружения надписи, которая будет содержать необходимые ученым сведения. А ведь степень вероятности такой счастливой находки тем больше, чем шире размах археологических работ. Во всяком случае не надо быть пророком, чтобы предсказать, что до следующей конференции, которая положит конец спорам о «дате Канишки», пройдет гораздо меньше времени, чем прошло между двумя первыми дискуссиями.
Где же северный рубеж империи?
Советских исследователей древней Средней Азии в кушанской проблеме прежде всего интересует вопрос о роли среднеазиатских областей в истории Кушанского государства и о значении этого государства для истории народов Средней Азии. Следовательно, необходимо было установить, какие из среднеазиатских областей и в какое время входили в состав Кушанского царства, или, иначе говоря, определить, где и когда проходил северный рубеж этой империи. Определить же это оказалось весьма нелегко.
Наиболее уверенно можно говорить о связи кушан со Средней Азией на начальном этапе развития их государственности. Согласно твердо установившемуся в науке мнению, кушаны, господствующий род или племя, давшие свое имя одной из могущественнейших держав древнего мира, были потомками кочевников, которых китайские летописцы называли да-юечжи («большие юечжи»). Обитавшие во II в. до н. э. в Восточном Туркестане, да-юечжи около 165 г. до н. э. потерпели поражение в борьбе с хун-нами (их потомки — гунны несколько веков спустя опустошительным смерчем пронеслись через степи Евразии в страны Западной Европы). Покинув после этого поражения восточнотуркестанские степи (по мнению некоторых исследователей, да-юечжи ранее переселились туда из северных районов Средней Азии), эти кочевники обосновались в Семиречье, к северу от Тянь-Шаня, на древних сакских землях. Однако вскоре, около 160 г. до н. э., под натиском усуней, других кочевников, поддержанных хун-нами, да-юечжи вынуждены были двинуться дальше на запад, в Фергану. В 128 г. до н. э. Чжан Цянь, посол китайского императора У-ди, отправившийся в далекий путь с целью заключить военный союз против хуннов, застал ставку вождя да-юечжи уже в Бактрии, на северном берегу Аму-Дарьи, на землях, которые до этого входили в состав Греко-Бактрийского царства. Более того, по сообщению Чжан Цяня, китайского «первооткрывателя стран Запада» (т. е. Восточного Туркестана и Средней Азии), да-юечжи в это время покорили и южную, левобережную Бактрию, основной центр греческой власти в глубинной Азии. Падение Греко-Бактрийского царства произошло после 141 г. до н. э. (последнее упоминание этого царства античными авторами). Таким образом, в любом случае да-юечжи обосновались в Бактрии через 20, а то и 30 лет после их вынужденного отступления из Семиречья. И даже если не принимать во внимание возможность среднеазиатского происхождения да-юечжи и того, что население Восточного Туркестана в тот период было родственно среднеазиатским народам, связь этих кочевников со среднеазиатскими областями была достаточно тесной: ведь еще до их расселения в Бактрии жизнь целого поколения да-юечжи протекала на территории собственно Средней Азии — Семиречья, Ферганы, областей среднеазиатского междуречья.
