О приемах, применявшихся парфянами при устройстве оборонительных сооружений, позволяют судить и те государственные крепости, которые возводились в первые века нашей эры близ восточных рубежей их державы, чаще всего на границах оседлоземледельческих оазисов. Воздвигаемые по заранее намеченному плану, эти крепости отличаются четким контуром стен, продуманной системой оборонительных сооружений, слабой застроенностью внутреннего, столь тщательно защищенного пространства.
Рис. 41. План крепости Чичанлык-тепе
Одна из таких государственных крепостей — Чичанлык-тепе (в Маргиане) почти квадратна в плане (каждая ее сторона приближается к 200 м) (рис. 41). По всем четырем углами крепости высятся выступающие за линию фасада стен мощные квадратные башни. Три стены имеют еще по четыре дополнительные башни, а четвертая, в которой помещен въезд, — три такие башни. Ворота, ведущие внутрь крепости, укреплены выступающим вперед Г-образным изгибом стены, затрудняющим доступ неприятелю: вступив в узкий проход, он оказывался здесь под двойным обстрелом — с основной линии стены и с ее Г-образного изгиба. Постройки, скорее всего казарменного типа, размещались в крепости вдоль внутренней стороны ее стен, так что обширная площадь в центре крепости оставалась свободной. Здесь могли размещаться шатры, храниться запасы фуража, стоять кони. Здесь же проводились, возможно, воинские учения, а во время военных действий спасались от опасности жители близлежащего поселения. Гарнизон крепости был, очевидно, немногочисленным (во всяком случае он был безусловно меньше, чем население любого занимающего такую же площадь укрепленного городка), и в силу этого особое внимание уделялось чисто фортификационным сооружениям — башням. Именно им в Чичанлык-тепе в отличие от крепостных стен Мерва отводилась основная роль в активной обороне крепости. Если, например, в Мерве в оборонительных боях участвовало все мужское (а иногда и женское) население, способное оборонять всю линию крепостных стен, в Чичанлык-тепе фактически защищались лишь отдельные узлы обороны — башни, на которых и размещались основные силы защитников крепости. С Чичанлык-тепе сходны и другие парфянские крепости, такие, как Дурнали или Чильбурдж (рис. 42), тезка внешней оборонительной стены Большого Мерва. Обе эти крепости также имеют правильную четкую планировку, Г-образные изгибы стен у ворот и большие незастроенные внутренние площади. Основу их обороны также составляли выдвинутые вперед многоэтажные башни: четыре особенно мощные по углам и дополнительные — вдоль фасадной стороны стен. Строители этих крепостей отнюдь не копировали какие-либо образцы. Напротив, они тонко учитывали специфические местные условия. Сооружая эти укрепленные посты на границе с песчаной степью, они явно рассчитывали, что у кочевников, их возможных врагов, нет осадных машин, а если и есть, то их трудно доставить через пески. Именно этим объясняется небольшая толщина стен при очень внушительной их высоте: очевидно, не опасаясь осадных орудий, строители крепостей учитывали, что у нападающих могут быть штурмовые лестницы.
Рис. 42. Крепостные стены городища Чильбурдж (реконструкция)
Таким образом, если города Парфии свидетельствуют о развитии в ней городской жизни, ремесел и торговли, то крепости, будучи сопоставлены с городскими укреплениями, позволяют говорить также о большом опыте населения коренных парфянских земель в возведении оборонительных фортификационных сооружений. Последнее вполне понятно, если учесть долгий исторический путь, пройденный к тому времени населением южной Туркмении, этой колыбели древнейших земледельцев Средней Азии, и пограничный характер коренных парфянских земель: ведь именно здесь находился тогда тот восточный рубеж Парфянской державы, которому в конце I тысячелетия до н. э. угрожали кочевые племена и греко-бактрийские отряды, а в первые века нашей эры — грозные армии Кушанского царства.
Заканчивая на этом беглое ознакомление с археологическими памятниками коренных парфянских земель, следует отметить, что далекая восточная окраина Парфянской державы вряд ли могла рассматриваться как дикая страна осведомленными современниками Митридата I и Митридата II или же Юлия Цезаря и Октавиана Августа. И вряд ли кто-нибудь из них осмелился бы назвать ее лишенной какой-либо культуры. А ведь еще совсем недавно примерно так характеризовали и Маргиану, и собственно Парфпю, и всю древнюю Среднюю Азию в целом некоторые историки Европы. О том, сколь ошибочны подобные оценки Парфии и парфянской культуры, особенно ярко свидетельствуют нисийские городища.
Ниса и Михрдаткерт
Тязе-Нусай и Койне-Нусай — Новая Ниса и Старая Нпса, раскопки которых, как мы уже видели, были начаты в 1930 г., привлекли к себе внимание задолго до Октябрьской революции. Еще генерал А. В. Комаров, тот самый, который первым начал своеобразное «исследование» холмов Анау, заинтересовался этими городищами. Причем, если первоначально, в 1882 г., этот почитатель археологии в генеральском мундире решил, что Ниса возникла в позднее время («столетия два или три назад»), то уже через несколько лет он, различая Новую и Старую Нису (эти термины впервые были введены в науку именно А. В. Комаровым), относил возникновение первой из них ко времени после арабского завоевания Средней Азии, а жизнь и гибель второй — к «доарабскому периоду».
В. В. Бартольд, заложивший основы научной истории Средней Азии, собрав все доступные ему сведения письменных источников о городе Нисе, существовавшем еще в XVIII в., считал его остатками городища в сел. Багир. Вопрос о средневековой Нисе был решен, таким образом, довольно легко и достаточно определенно. Эта средневековая Ниса, неоднократно упоминаемая письменными источниками, доживавшая свой долгий век еще тогда, когда на берегах Невы бурно росла молодая столица России, была прочно отождествлена с городищем Новая Ниса.
Иное дело Ниса парфянская, четкие сведения о которой дает лишь один из древних авторов, Исидор Харакский (I в. н. э.). Вопрос о местонахождении этой Нисы долгое время оставался нерешенным. Объяснялось это тем, что в древности название Ниса, или Нисайя, применялось к разным местностям Иранского плато. Само слово «Ниса» означало «место, где осели на жительство». Понятно, что такое название могли носить самые различные области и поселения. И «Нису в Парфиене», Парфавнису Исидора Харакского, исследователи XIX в., равно как и многие ученые нашего столетия (вплоть до Ф. Парука, автора одной из основных книг по сасанидской нумизматике, вышедшей в свет в 1924 г.), помещали где угодно, но только не возле Ашхабада.
И даже после работ А. А. Марущенко, когда стало ясно, что парфянская Ниса действительно находилась на землях современного селения Багир, все еще оставалось непонятным, какое же из нисийских городищ следует признать остатками парфянского города. Казалось бы, мудрить тут нечего. Старая Ниса, где А. А. Марущенко были найдены постройки парфянского времени, явно была заброшена намного раньше Новой Нисы, просуществовавшей, как мы уже знаем, вплоть до XVIII в. Эти наблюдения хорошо объясняли названия этих городищ, и очень заманчиво было, как это сделал еще А. В. Комаров, предположить, что Новая Ниса возникла после гибели Старой Нисы и была всего лишь ее преемницей. Все это было вполне логично, но умозрительные, пусть даже безукоризненные с точки зрения формальной логики, построения уже не раз начисто опровергались современной археологией. Не подтвердились они и на сей раз. Археологическое изучение городища Новая Ниса показало, что это городище возникло не только не позднее Старой Нисы, но, напротив, даже раньше ее: на месте Новой Нисы еще во II — начале I тысячелетия до н. э. существовало древнеземледельческое поселение «культуры Анау». Более того, оказалось, что Новая Ниса расцветала именно в парфянское время. Таким образом, возникнув раньше Старой Нисы и намного пережив ее, Новая Ниса была вправе претендовать на признание именно ее Парфавнисой Исидора Харакского.
