Серафина: Вы бананы возите?
Альваро: Да, синьора.
Серафина: Это — десятитонка?
Альваро: Восьмитонка.
Серафина: Мой муж возил бананы в десятитонке.
Альваро: Ну, ведь он был барон.
Серафина: А вы только бананы возите?
Альваро: Только бананы. А что еще можно?
Серафина: Мой муж возил бананы, но под ними кое-что еще. Он ничего не боялся, смелый был, как цыган. «Как цыган»? Кто это сказал? Не хочется вспоминать. (Разговор их полон непонятных колебаний, незаконченных фраз и неопределенных жестов. Каждый из них перенес унижение и теперь находится в некоторой прострации. В их разговоре удивительная интимность и теплота, возникающая при первой встрече двух одиноких людей, обоим это необычно приятно, словно прохладный ветер подул вечером после палящего зноя. Серафина машинально берет со стола открытку с видом Сицилии!) Священник был против этого.
Альваро: Чего?
Серафина: Чтобы я хранила пепел. Это против закона Церкви. Но мне надо было хоть что-то оставить себе, а больше у меня не было ничего. (Кладет открытку!)
Альваро: А что здесь дурного? Ничего. Тело б уже разложилось, а пепел, он всегда такой же.
Серафина (с готовностью): Ну да, тела разлагаются, а пепел всегда такой же. Смотрите. Это наша свадьба. (Нежно снимает со стены фотографию.) Это я — невеста, а это (ударяя по фотографии пальцем и поворачивая к нему сияющее лицо) — мой муж! (Пауза. Он берет фотографию, подносит к глазам, затем отставляет, затем — снова к глазам. Все это с подчеркнутым проявлением благоговения?) А? А? Что скажете?
Альваро (медленно, с большим чувством): Красивый! Какой красивый!
Серафина (вешает фотографию наместо): Как роза. У него на груди была такая татуировка: роза. (Вдруг неожиданно?) Вы верите в чудеса и совпадения?
Альваро: Если бы ни совпадение, меня бы здесь не было. Вас бы не было. Мы бы не разговаривали сейчас.
Серафина: А ведь правда. Я вам сейчас расскажу кое-что о татуировке мужа, о розе. Она была у него на груди. Однажды ночью я просыпаюсь, как будто жжет вот здесь. Зажигаю свет. Смотрю и на груди вижу розу. На мне, на моей груди — его татуировку.
Альваро: Странно.
Серафина: И это была та самая ночь — приходиться быть откровенной, иначе непонятно…
Альваро: Мы взрослые люди.
Серафина: В ту ночь я зачала сына, а в день гибели мужа потеряла его.
Альваро: Надо же. А вы не могли бы показать мне розу?
Серафина: Ее сейчас нет, это длилось мгновение. Но я ее видела, видела ясно. Вы верите мне?
Альваро: Конечно.
Серафина: Не знаю, почему я вам все рассказала. Но мне понравилось, как вы сказали — «тела разлагаются, а пепел всегда такой же». Чистый, незапятнанный. А ведь есть люди, которые хотят все испачкать. Сегодня двое таких вот были здесь в доме и сказали мне страшную ложь. Чудовищную. Поверь я, что это правда — я бы урну разбила, а пепел вытряхнула. (Внезапно бросает стакан на пол?) Разбила! Разбила! Вот так!
Альваро: Баронесса…
Серафини метлой убирает осколки стекла.
Серафина: Взяла бы метлу и как мусор, через черный ход.
Альваро (потрясен ее страстностью, с некоторым почтением): Что же они вам сказали?
Серафина: Нет, нет, нет. Не надо говорить об этом. (Бросает метлу.) Я хочу забыть, забыть, все. Это — ложь, обман. Подлый обман, подлый, как сердца этих сук!
Альваро: Правильно. Я бы тоже забыл все, что причиняет горе.
Серафина: Память о любви не причиняет горя. Горе приходит, когда поверишь в ложь, что оскверняет ее. Я в ложь не верю. Пепел чист. И память о розе в моем сердце тоже чиста. Ваш бокал пуст.
Альваро: И ваш тоже. (Они наполняют стаканы: он ходит по комнате, оглядывается. Всякий раз, когда поднимает какой-нибудь предмет, чтобы осмотреть, она мягко берет его из рук и оглядывает сама с неожиданным для себя интересом) А у вас тут уютное гнездышко.
Серафина: Ну, что вы, все так скромно. А у вас хорошо дома?
Альваро: У меня трое на руках.
Серафина: Кто?
Альваро (считая по пальцам): Во-первых, сестра, старая дева, во-вторых, слабоумная бабушка, и, в-третьих, выпивоха папаша, с которым даже чертям неохота связываться, чтобы в ад отволочь. В карты играет с утра до вечера и с вечера до утра. И все под пиво.
Серафина: Любит пиво?
Альваро: Обожает. И еще — лотерею. А с весны сестра все болеет. С головой у нее что-то неладно. Пришлось слабоумной бабке передать хозяйство. Так эта милая старушка не платит по счетам бакалейщику — всё лотерейные билеты покупает, пока есть деньги. У нее, говорит, есть система. Результатов что-то не видно. А счет у бакалейщика все растет: выше, выше, выше — так высоко, что и не увидишь. И сегодня как раз в получку все удержали — для бакалейщика. Такие дела. Вот так и живу. (Попугай кричит. Альваро подходит к клетке) Здравствуй, попка-дурак.
Серафима: Это — она.
Альваро: Откуда вы знаете? Разве видно — одни перья. (Протягивает палец в клетку, попугай клюет его) Ой!
Серафина (переживая вместе с ним): Ой! (Альваро кладет палец в рот. Серафина делает то же самое. Он идет к телефону.) Я говорила, осторожнее. Куда это? Доктору?
Альваро: Нет: Хозяину в Билокси, объяснить почему я опоздал.
Серафина: Звонок в Билокси — десять центов.
Альваро: Не беспокойтесь.
Серафина: Я и не беспокоюсь. Вам ведь платить.
Альваро: Вы правильно смотрите на жизнь… Алло. Дайте мне Южную Фруктовую Компанию Билокси семь — восемь— семь.
Серафина: Так вы — холостяк. И трое на руках? (Оглядывает его)
Альваро: Я вам все расскажу, все надежды и мечты.
Серафина: Мне?
Альваро: Я бы хотел встретить разумную немолодую женщину, пусть даже старше меня. Даже слегка полноватую, и как она там одевается, мне все равно! (Серафина неловко одергивает сползающую с плеча сорочку) Главное в женщине, чтоб она все понимала и судила здраво. Хорошо бы у нее обстановка была в доме и какое-нибудь дельце. (Со значением оглядывается вокруг)
Серафина: Ну, а если она такая, с обстановкой, да с дельцем, на кой ей сдался мужчина с тремя нахлебниками, с пивом, картами и лотереей?
Альваро: А любовь и нежность? Это немало в мире, где только холод и одиночество.
Серафина: Одиночество — пожалуй, а насчет холода, по крайней мере, не сегодня.
Альваро: Любовь и нежность — этого у меня хватит и на жаркие и на холодные дни в нашем одиноком мире. Это же я и ищу. А больше у меня ничего нет. Ничего нет у Манджакавелло. Ведь он внук деревенского дурачка.
Серафина (неловко): Любите вы… шутить.
Альваро: Это не шутки, чистая правда. Он погнался за моей бабкой по мокрому рисовому полю. Она споткнулась о камень. И вот вам результат… (Показывает на себя?)
Серафина: Вам бы побольше почтения.
Альваро: К чему? К булыжнику, о который бабуля споткнулась?
Серафина: К себе, по крайней мере. Вот вы работаете. Зарабатываете на жизнь.
Альваро: Если б мне не пришлось зарабатывать, я б себя больше уважал. Баронесса, я здоровый молодой мужик, а любви так и не знал. На картинки смотрю в журналах, на девушек в рекламе. Вы понимаете, о чем я?
Серафина (переводя разговор): Вызов — десять центов. Что, линия занята?
Альваро: Да не линия, хозяин.
Серафина: А счет на месте не стоит. И, между прочим, я не миллионерша. Учтите.
Альваро: Прибедняетесь. (Поднимает копилку-свинку, трясет ее.) А свинка, видно, неплохо откормлена.
Серафина: Десятицентовые и четвертаки.
Альваро: Это лучше, чем пятицентовые. (Серафина сердито отнимает у него копилку?) Ха-ха-ха! Вы думаете, я грабитель?
Серафина: Я думаю, вы порядочный нахал. Звоните своему хозяину и оставьте телефон в покое.
Альваро: Что? Что? Мистер Сикарди? Как дела у Фруктовой Компании в такую жару? Ха-ха-ха! Манджекавалло! Что? Пришла жалоба? Уже? Этот лихач был… Мистер Сикарди! (Трясет рычаг, затем медленно вешает трубку?) Человек с тремя нахлебниками — без работы.
