Я, — продолжал Наполеон, — сделал все кладбища независимыми от священников. Я ненавидел монахов и выступал за упразднение их и хранилищ их преступлений, монастырей, где безнаказанно расцветали все виды порока. Кучка подлецов, которые вообще представляют собой позор для человеческой расы. Я бы допустил существование в стране только самого необходимого числа священников и ни в коем случае не монахов».

После этого я рассказал императору, что, как утверждалось, после того, как он сначала отказался согласиться с условиями заключения мира, предложенными союзниками в Шатильоне, он якобы направил гонца, чтобы информировать лорда Каслри, что он передумал и согласен с теми условиями, которые ему предложили; но лорд Каслри ответил: «Наполеон слишком опоздал и союзники полны решимости принять согласованные ими меры»^[20]. Наполеон ответил, что это — ложь. «Я бы никогда не дал согласия на принятие условий мирного конгресса в Шатильоне, потому что я поклялся сохранить целостность империи, и никогда бы не отказался от своей клятвы. Поэтому я написал Коленкуру, что я отрекусь от престола. Я бы согласился на условия, предложенные во Франкфурте, в соответствии с которыми Рейн должен был явиться естественной границей Франции»^[21].

Я взял на себя смелость заметить, что можно естественно предположить, что он не поддерживал решений Парижского договора, условия которого были ещё хуже. «Да, — ответил Наполеон, — я бы строго подчинялся решениям того договора. Сам бы я не подписался под ним; но, выяснив, что он заключён я бы подчинился его решениям и оставался бы в состоянии покоя».

В последовавшей беседе я высказал ряд малоприятных замечаний в адрес маршала Даву, спросив у Наполеона, не считался ли Даву одним из лучших его генералов. «Нет, — ответил император, — но я не считаю его тёмной личностью. Он никогда не грабил для себя. Конечно, он взимал контрибуции, но они предназначались для армии. Для армии необходимо, особенно когда она окружена, обеспечивать саму себя. Будучи одним из первых французских генералов, он ни в коем случае не являлся лучшим из них, хотя он был хорошим офицером». Я затем спросил его, кто, с его точки зрения, является лучшим генералом в настоящее время. «Трудно сказать, — ответил Наполеон, — однако, я думаю, что, возможно, Суше — лучший. Ранее был Массена, но вы можете сказать, что как генерал он кончился. Он жалуется на болезнь в груди, которая сделала его совершенно другим человеком. Суше, Клозель и Жерар, с моей точки зрения, являются лучшими французскими генералами. Трудно сказать, кто из них лучший, так как у них не было возможности быть главнокомандующим, а именно исполнение этой должности является единственным способом для определения размера талантов человека».

Наполеон также с похвалой отозвался о Сульте.

Вместе с капитаном Попплтоном, капитаном Фуллером, Импеттом и другими офицерами 53-го пехотного полка отправился на охоту на крыс в лагере полка, которая велась следующим образом. Несколько солдат, снабжённых лопатами, принялись копать вблизи рва и стены лагеря, которые были наводнены крысами. Две собаки стояли в ожидании, готовые к схваткам, а мы вооружились палками. Как только крысы почувствовали, что их обиталище пришло в движение, они устремлялись из своих нор и попытались бежать прочь. На них набросились собаки и люди, в результате чего возникла оживлённая сцена полного замешательства; крысы пытались умчаться в чужие норки, а их преследователи колотили палками как попало и, в своём желании добраться до своей жертвы, били палками по ногам других охотников. Некоторые крысы набросились на нападавших, оказывая им отчаянное сопротивление. Менее чем через полчаса было убито четырнадцать крыс.

В Лонгвуде развелось невероятное количество крыс. Мне часто приходилось видеть их, собравшихся, подобно выводку цыплят, вокруг отбросов, выброшенных из кухни. Полы и деревянные перегородки, разделявшие комнаты, были повсюду насквозь продырявлены отверстиями. Перегородки, бывшие в основном двойными, с толщиной в один дюйм каждая, предоставляли между собой пространство, достаточно большое, чтобы крыса в нём могла свободно перемещаться. Эти крысы, бегавшие вверх и вниз между перегородками, скакавшие стаями на чердаках то ли в поисках пищи, то ли в любовном веселье, создавали такой шум, что было трудно определить его источник. Ночью, разбуженный их вторжением в мою комнату, когда они бегали через мое тело, лежа в постели, я часто швырял в них сапоги и всё, что попадало под руку, что ни в коей мере не смущало их и вынуждало меня, в конце концов, вставать с постели и прогонять их прочь. Иногда вечерами мы забавлялись тем, что снимали оловянные пластинки, прибитые гвоздями над их норками, и выжидали, когда крысы выскочат наружу. Тогда слуги, вооружённые палками, и собаки набрасывались на них, заполнявших отверстия норок. Часто крысы оказывали отчаянное сопротивление и сильно кусали нападавших.

Как бы ни были хороши собаки вначале, но затем они стали проявлять равнодушие к схваткам с крысами и нежелание набрасываться на этих вредных животных; то же самое можно было сказать и о кошках. Отравление крыс было непрактичным занятием, так как жить в комнатах становилось невозможно из-за вони их гниющих тушек. И действительно, не один раз приходилось вскрывать перегородки, чтобы извлечь из расщелины сдохшую крысу, от которой исходило невыносимое зловоние.

Ужасное состояние здания, почти развалившегося, крыши^[22] и потолки, в основном деревянные, покрытые толстой коричневой бумагой, смазанной смесью смолы и дёгтя, вкупе с деревянными перегородками, весьма способствовали нашествию этих мерзких рептилий. Плачевное состояние дома стало причиной ещё одного большого неудобства, так как смесь смолы и дёгтя под воздействием жгучих лучей солнца расплавлялась и стекала, оставляя за собой большое число щелей и трещин, через которые внутрь помещения проникали потоки щедрого тропического ливня. Графиня Монтолон вынуждена была неоднократно вставать ночью и передвигать свою кровать и кровати детей в разные места комнат, чтобы не промокнуть. Конструкция крыш не позволяла спасти положение, так как нескольких часов жгучих солнечных лучей было достаточно для того, чтобы возникли новые щели и трещины.

6 апреля. Наполеон в хорошем настроении. Высоко отозвался о маркизе Корнуоллисе. «Корнуоллис, — заявил он, — был честным человеком, с щедрым и искренним характером. Очень мужественный человек. Он был первым человеком, который заставил меня хорошо думать об англичанах; его честность, лояльность, прямота и благородство его чувств способствовали тому, что у меня создалось весьма положительное мнение о вас, англичанах. Я помню, как однажды Корнуоллис сказал: «У человека есть определённые качества характера, используя которые, этого человека можно подкупить. Но человека с сильным характером, известного своей искренностью и свойственной ему гордостью, а также присущим ему хладнокровием в час опасности, подкупить нельзя». Эти слова произвели на меня глубокое впечатление. Я предоставил в его распоряжение кавалерийский полк, чтобы он приятно проводил время в Амьене, когда кавалеристы совершали маневры перед ним. Я не думаю, что он обладал сверхъестественными способностями, но он был талантлив, честен и искренен. Он всегда держал данное им слово.

В Амьене текст договора был готов, и ему предстояло подписать его в отеле «Де ла Билль» в девять часов. Что-то помешало ему прибыть в отель в назначенное время; но он сообщил через гонца французским министрам, что они могут считать договор подписанным и что он подпишет его на следующий день. Вечером из Англии приехал курьер с указаниями, чтобы он отказался дать согласие на ряд статей договора и чтобы он не подписывал договор. Хотя Корнуоллис ранее не подписал договора и легко мог подчиниться полученному приказу, но он был настолько человеком чести, что заявил, что считает своё обещание подписать договор равным тому, что он уже его подписал. Он написал своему правительству, что он обещал подписать договор и что, дав однажды честное слово, он будет держать его, что если они не удовлетворены его ответом, то они могут отказаться ратифицировать договор.