Часть высказываний губернатора я сообщил Наполеону. В связи с этим он ответил мне: «Я не верю, что он действует в соответствии с полученными инструкциями; если же это так, то он обесчестил себя, согласившись выполнять позорное поручение. Правительство, находящееся в двух тысячах лье вдали и не сведущее в отношении местонахождения острова, никогда не может давать указания в деталях; оно может давать только общие приказы, предоставив их выполнение на усмотрение местным властям. Британское правительство только предписало ему принять все меры, которые он посчитает необходимыми, чтобы предотвратить мой побег. Вместо этого со мной обращаются самым постыдным образом, недостойным человечества. Понятно, когда просто убивают человека, а затем хоронят его, но эта медленная пытка, это постепенное умерщвление человека, гораздо менее гуманно, чем если бы они приказали расстрелять меня сразу. Я часто слышал, — продолжал Наполеон, — о тирании и гнете, практикуемых в ваших колониях; но я никогда не думал, что может существовать подобное нарушение закона и справедливости, которое практикуется здесь. Из того, что я видел в вас, в англичанах, я думаю, что на земле нет более порабощённой нации, чем ваша; как я говорил полковнику Уилксу, бывшему губернатору острова…»

В этом месте монолога Наполеона я прервал его и попросил не составлять себе мнение об английской нации, взяв в качестве примера маленькую колонию, оказавшуюся в специфическом положении и подчиняющуюся военным законам. Для того, чтобы правильно судить об Англии, необходимо быть там, в Англии, и именно там он бы увидел, как мало волнуют человека в коричневом или чёрном пальто его собственные министры. «Так же говорил и старый полковник, — возразил Наполеон, — но я только говорю о вас, об англичанах, так как я вижу вас, и я нахожу вас самыми угнетёнными рабами на земле, трясущимися от страха при виде этого губернатора. Вот вам к примеру сэр Джордж Бингем, весьма порядочный человек, тем не менее он настолько запуган, что не придёт повидаться со мной из-за опасения, что может нанести обиду губернатору; другие же офицеры, как только видят нас, тут же бросаются прочь».

Я возразил Наполеону, заявив, что сэр Джордж Бингем не приходит к нему не из-за страха, а из-за свойственного ему чувства такта, что же касается других офицеров, то они должны выполнять приказы, которые получают. Наполеон ответил: «Если бы они были французскими офицерами, то они бы не побоялись высказать свою точку зрения по поводу варварского обращения, которое здесь происходит, и французский генерал, второй по старшинству, он же заместитель командующего, если бы он видел, что его страна подвергается бесчестью, как ваша, то он бы от своего имени направил письменную жалобу своему правительству. Что касается меня, — продолжал Наполеон, — то я бы никогда не стал жаловаться, если бы не знал, что по требованию страны ведётся расследование. Ваши министры обычно говорят, «он никогда не жалуется и, следовательно, он сознаёт, что с ним обходятся хорошо, и поэтому у него нет оснований для жалоб». Иначе говоря, я считаю, что для меня было бы унизительным произнести хотя бы одно слово в свою защиту; хотя у меня вызывает сильнейшее отвращение поведение этого тюремщика, я бы с большим удовольствием узнал, что получен приказ расстрелять меня — я бы чтил это как благословение».

Я сообщил Наполеону, что сэр Хадсон Лоу признался, что он очень хочет решить проблему размещения Наполеона и устроить все дела с ним мирным путём. Наполеон ответил: «Если он хочет всё устроить мирным путём, то пусть решает все дела так, как это было во времена адмирала Кокбэрна. Пусть никому не будет разрешено появляться здесь, чтобы увидеть меня, без письма от Бертрана. Если он не хочет предоставить Бертрану право выдавать людям пропуска в Лонгвуд, то пусть он сам составит список тех лиц на острове, которым он разрешает приходить ко мне с визитом, и направит этот список Бертрану, предоставив ему право давать этим лицам по списку разрешение навещать меня и писать им. Когда же на остров прибывают чужестранцы, то путь он таким же образом составит список подобных лиц с разрешением навещать нас, и во время их пребывания на острове пусть он разрешит им приходить ко мне с пропуском от Бертрана. Возможно, я бы согласился встретиться с небольшим числом подобных лиц, так как трудно различить между ними тех, кто приедет посмотреть на меня как на дикого кабана, и тех, кто руководствуется мотивами уважения ко мне; но всё же я хотел бы иметь право решать, кого я хочу видеть и кого не хочу.

Пусть он устроит всё так, как ему нравится; в его руках власть, а в моих — никакой; я — не губернатор, у меня нет участков земли, чтобы раздавать их. Пусть он отменит свои запрещения, в соответствии с которыми я не должен покидать верхнюю дорогу или заводить разговор с дамой, если встречу последнюю во время прогулки. Короче говоря, пусть он ведет себя хорошо по отношению ко мне. Если он не считает нужным обращаться со мной, как с человеком, который сыграл такую роль в мире, как я, то пусть он не обращается со мной хуже, чем с каторжником на галерах или с осуждённым преступником, так как им не запрещается говорить. Пусть он сделает всё это, и тогда я скажу, что вначале он вёл себя необдуманно, опасаясь того, что я совершу побег с острова, но когда он увидел, что совершал ошибку, то не постыдился изменить своё обращение со мной. Тогда я скажу, что у меня сложилось поспешное мнение о нём, что я ошибался.

Вы — дитя, доктор. Вы слишком хорошо относитесь к человечеству. Этот человек неискренен. Я думаю, что мнение, которое я сразу же составил о нём, правильное. Он — человек, чья природная безнравственность возрастает по мере усиления присущей ему подозрительности и страха перед возложенной на него ответственностью за сложившуюся ситуацию. Он — хитрый и мерзкий человек, абсолютно недостойный своей должности. Я бы поставил на карту свою жизнь, что если бы я пригласил сэра Джорджа Бингема или адмирала совершить со мной прогулку верхом, то прежде чем я проехался бы с одним или другим раза три, этот губернатор довёл бы до их сведения порочащие меня измышления, которые привели бы к тому, что я почувствовал себя оскорблённым из-за их отказа сопровождать меня во время этих прогулок. Он заявляет, что с Лас-Казом хорошо обращаются и что он ничего не хочет, потому что он не доводит его до состояния голода. Он действительно гнусный человек.

В его лице его собственный род полностью деградирует. Он не обращает никакого внимания на нравственные потребности, которые отличают человека от животного; его интересуют только физические и вульгарные потребности. Так же, если бы Лас-Каз был лошадью или ослом, то пучка сена было бы достаточно для того, чтобы сказать, что он счастлив: поскольку его живот набит, то поэтому все его потребности удовлетворены».

5 декабря. Имел продолжительную беседу с императором, когда он принимал ванну. Спросил его мнение об императоре Александре: «Этот человек чрезвычайно фальшив, — ответил Наполеон. — Он — единственный из трёх (Александр, Франц и король Пруссии), кто обладает каким-то талантом. Он умеет внушать доверие, большой лицемер, очень амбициозный человек, который стремится к тому, чтобы стать популярным. Его слабость заключается в том, что он уверовал себя, будто он искусен в военном деле. Ничто так ему не нравится, как получить комплименты в связи с его военными успехами, хотя всё, что исходило непосредственно от него в области военных операций, было неразумно и абсурдно.

В Тильзите Александр и король Пруссии, бывало, часто были заняты тем, что изобретали форму для драгун; проводили время в спорах о том, на какую пуговицу следует прикреплять кресты орденов, а также о другой чепухе. Они воображали себя равными с лучшими генералами Европы, потому что знали, сколько рядов пуговиц должно быть на кителе драгуна. Я едва удерживался от смеха, когда слышал, как они обсуждали всю эту чепуху с такой важностью и серьёзностью, словно планировали предстоящее сражение между двумястами тысячами солдат. Однако я поощрял их в их спорах, так как видел, что это их слабое место. Мы каждый день совершали вместе прогулки верхом. Король Пруссии был глупцом и наводил на нас такую скуку, что Александр и я часто галопом устремлялись прочь, чтобы отделаться от него».