Однако Бингем говорит: большая часть английских солдат — просто животные, которых надо подгонять палкой. Но, конечно, английским солдатам необходимо привить чувства, достаточные для того, чтобы, по крайней мере, они вышли на уровень, превышающий уровень солдат других стран, где не используется унизительная система хлыста. Никакой униженный солдат не пригоден к воинской службе. Бингем говорит, что в солдаты по своей воле идут только отбросы общества. Но причина этого как раз и заключается в этом позорном наказании. Я бы отменил это наказание и сделал так, чтобы даже положение рядового солдата рассматривалось как оказание чести лицу, носящему это звание. Я бы действовал так, как я делал это во Франции. Я бы поощрял молодых образованных людей, сыновей купцов, молодых джентльменов и других вступать в армию в качестве рядовых солдат и повышал их в чине, в зависимости от их заслуг. Я бы заменил плеть заключением в тюрьму, посадив провинившихся на хлеб и воду, презрением товарищей по оружию и другими наказаниями. Когда солдат унижен и обесчещен арестантской одеждой, он не думает о славе и о чести своей страны. Какую честь может иметь солдат, которого высекли перед строем его товарищей? Он теряет все чувства достоинства, и если противник лучше оплатит его работу, то он вскоре будет сражаться против своих же бывших товарищей.

Когда австрийцы овладели Италией, то они тщетно пытались из итальянцев сделать солдат. Они или сразу дезертировали, как только их набирали в армию, или же, когда их заставляли выступать против врага, немедленно убегали при первом же выстреле. Было просто невозможно сохранить хотя бы один полк. Когда же я овладел Италией и стал набирать солдат в армию, то австрийцы смеялись надо мной и говорили, что всё это напрасно, что они пытались это сделать в течение продолжительного времени и что не в характере итальянцев сражаться и становиться хорошими солдатами. Несмотря на это, я призвал в армию много тысяч итальянцев, которые сражались так же храбро, как и французы, и не покинули меня, когда я стал жертвой превратностей судьбы. И в чём заключалась причина поведения итальянских солдат? Я запретил порку и палки, которые применяли австрийцы. Я способствовал продвижению по службе тех, кто был талантлив, и многих из них сделал генералами. Террор и плеть я заменил честью и соперничеством».

Я спросил Наполеона о его мнении относительно сравнительных качеств русских, прусских и немецких солдат. Наполеон ответил: «Солдаты меняются, иногда они бывают храбрыми, иногда трусливыми. Я видел русских солдат в сражении при Эйлау, они демонстрировали чудеса храбрости: среди них было много героев. В битве под Москвой они, зарывшись по самые уши в траншеи, позволили мне с моими девяносто тысячами солдат одолеть их армию в двести пятьдесят тысяч. В сражении под Иеной и в других битвах той кампании пруссаки бежали в беспорядке с поля боя, словно стадо овец; но потом они сражались храбро. Я придерживаюсь того мнения, что сейчас прусский солдат по своим боевым качествам превышает австрийского солдата. Французские кирасиры были лучшими кавалеристами в мире. Нет лучшего наездника в мире, чем мамелюк, когда он один, но мамелюки не могут успешно сражаться, когда они выступают как единый отряд. Как партизаны казаки остаются непревзойдёнными, а поляки преуспевают в качестве уланов».

Я спросил его, как он считает, кто является лучшим генералом среди австрийцев. «Принц Карл, — ответил Наполеон, — хотя он и совершил массу ошибок. Что касается Шварценберга, то ему нельзя поручать командовать и шестью тысячами солдат».

Затем Наполеон заговорил об осаде Тулона, припомнив, что он взял в плен генерала О’Хара. «Могу сказать, — заявил он, — собственными руками. Я соорудил замаскированную батарею из восьми 24-фунтовых пушек и 4-х мортир, чтобы открыть огонь по форту Мальбоске (думаю, что это был он), который находился в руках англичан. Сооружение батареи было закончено вечером, и я намерен был открыть огонь батареи по форту утром. Пока я давал распоряжения в другой части армии, к батарее пришло несколько депутатов Конвента. В те дни депутаты конвента иногда появлялись в армиях, чтобы руководить их операциями. Эти идиоты приказали батарее открыть огонь, и артиллеристы подчинились их указаниям. Как только я увидел, что батарея преждевременно открыла огонь, я тут же понял, что английский генерал атакует батарею и, весьма вероятно, захватит её, так как ещё не были приняты меры для её поддержки. И действительно О’Хара, увидев, что огонь с этой батареи заставит его войска уйти из Мальбоске, из которого я бы захватил форт, возвышавшийся над гаванью, принял решение атаковать батарею.

Соответственно рано утром он во главе своих войск совершил вылазку и практически захватил батарею и оборонительные рубежи слева, которые я создал (Наполеон в этом месте рассказа набросал на листке бумаги план положения батареи), а оборонительные рубежи справа были заняты неаполитанцами. Пока он был занят тем, что заклёпывал пушки, я выдвинулся вперёд с тремястами или четырьмястами гренадёрами, совершенно незамеченными, через узкий проход, прикрытый оливковыми деревьями, который сообщался с батареей, и открыл по его войскам плотный огонь.

Удивленные англичане поначалу предположили, что неаполитанцы, заняв оборонительные рубежи справа, приняли их за французов и стали кричать, что это неаполитанские канальи открыли огонь по ним (ибо даже в то время ваши войска презирали неаполитанцев). О’Хара выбежал из расположения батареи и бросился к нам навстречу. Когда он бежал, его ранил в руку сержант, а я, стоявший в самом начале узкой тропы, схватил его за мундир и столкнул назад в самую гущу моих солдат, считая, что это полковник, так как на мундире у него была пара эполет. Когда его вели в тыл наших войск, он стал кричать, что он главнокомандующий англичан. Он думал, что наши солдаты собираются покончить с ним, так как в то время существовал ужасный приказ Конвента не давать никакой пощады англичанам. Я подбежал к солдатам и помешал им расправиться с англичанином. Он очень плохо говорил на французском; и так как я понял, что он вообразил, что его собираются убить, то я сделал всё в моих силах, чтобы успокоить его, приказал немедленно забинтовать его рану и оказать посильное внимание. Уже потом он умолял меня дать ему официальную бумагу с отчётом о том, как он был взят в плен, чтобы показать её своему правительству в своё оправдание.

Эти болваны, депутаты Конвента, — продолжал Наполеон, — хотели сначала атаковать и взять штурмом город; но я объяснил им, что город очень сильно защищён и что, атакуя его, мы потеряем много людей; что лучше было бы стать полными хозяевами форта, который господствовал над гаванью, и тогда англичане либо будут взяты в плен, либо будут вынуждены сжечь большую часть флота и на оставшихся кораблях удалиться восвояси. Мой совет был принят; и англичане поняв, что их ждёт, подожгли свои корабли и оставили город. Если бы подул южный ветер, то все они попали бы в плен. Корабли поджёг Сидней Смит, и они бы все сгорели, если бы испанцы вели себя правильно. Это был самый прекрасный фейерверк, который можно было придумать.

Эти неаполитанцы, — продолжал Наполеон, — самые подлые канальи во всем мире. Мюрат погубил меня, когда выступил во главе их против австрийцев. Когда старик Фердинанд услыхал об этом, он расхохотался и на своём жаргоне заявил, что они поступят с Мюратом так же, как поступили с ним раньше, когда Шампонье со своими десятью тысячами французов разогнал сто тысяч неаполитанцев, словно стадо баранов. Я запретил Мюрату что-либо делать: так как после моего возвращения с Эльбы между мною и императором Австрии было достигнуто соглашение, что я отдам ему Италию, а он не присоединится к коалиции против меня. Именно это я ему обещал, и я бы выполнил своё обещание; но этот глупец, несмотря на мои указания оставаться на месте и вести себя тихо, двинулся со своим сбродом в Италию, где он лопнул, словно мыльный пузырь. Император Австрии, узнав об этом, сразу же пришёл к выводу, что Мюрат действовал в соответствии с моим приказом и что я обманул его; и сознавая, что он раньше предавал меня, он предположил, что я не намерен верить ему, и принял решение попытаться сокрушить меня всеми своими силами.