Затем я задал вопрос Наполеону о его системе правления во Франции. Он заявил: «Система правления должна быть приспособлена к национальному духу и к обстоятельствам. В первую очередь необходимо, чтобы Франция обладала сильным правительством. Когда я встал во главе правительства, то, я могу сказать, Франция находилась в таком же положении, что и Рим, когда стране был необходим диктатор для спасения республики. Непрерывный ряд коалиций создавался против её существования с помощью вашего золота для объединения всех могущественных стран Европы. Для того чтобы успешно противостоять всем этим коалициям, необходимо было, чтобы все силы страны находились в распоряжении главы государства. Я никогда не прибегал к завоеваниям других стран, если этого не требовали интересы защиты моего государства. Европа никогда не прекращала своих войн против Франции и её жизненных норм. Нам нужно было действовать решительно и резко, иначе нас бы раздавили.

Между политическими группировками, которые в течение продолжительного времени будоражили Францию, я был подобен всаднику, оседлавшему непокорную лошадь, которая всё время хотела свернуть направо или налево; и для того чтобы заставить её следовать прямому курсу, я временами вынужден был её взнуздывать. Правительство страны, только что перенесшей революцию, все время находившейся под угрозой внешних врагов и взбудораженной интригами внутренних предателей, обязательно должно быть жёстким. В наступившие спокойные времена моя политика диктатора должна была закончиться и мне предстояло начать моё конституционное правление. Даже в тех условиях, когда активность коалиции против меня никогда не прекращалась, во Франции было больше равенства, чем в любой другой стране Европы.

Одной из главнейших целей моей деятельности было стремление обеспечить всех образованием. Я добивался создания учебных заведений, которые бы предоставляли образование народу или бесплатно или за столь умеренную плату, что она была бы по средствам и крестьянину. Двери музеев были распахнуты для каналий. Мои канальи стали самыми образованными в мире. Все мои старания были направлены на просвещение народа, вместо того чтобы доводить его до звероподобного состояния, прививая невежество и предрассудки.

Эти англичане, — добавил он, — которые так свободолюбивы, в один прекрасный день будут сокрушаться, обливаясь слезами, по поводу того, что они одержали победу при Ватерлоо. Эта победа была столь же фатальной для свобод и вольностей Европы, как и исход сражения при Филиппи в Македонии для Древнего Рима; и, подобно трагедии Древнего Рима, Ватерлоо ввергло Европу в руки триумвиров, объединившихся вместе ради угнетения человечества, запрещения знаний и восстановления предрассудков».

Подробно изложил императору то гнусное обращение, которому я вчера подвергся в «Колониальном доме». «Я не верю, — заявил Наполеон, — чтобы во всех армиях Европы можно было бы найти человека со столь подлым характером. Это же верх гнусности для офицера, старшего по званию, официально оскорблять подчинённого офицера. Нрав этого человека делает его похожим на субъекта, поражённого неизлечимым болезненным зудом: он постоянно нуждается в том, чтобы обо что-то тереться.

Но независимо от присущего ему от природы состояния постоянной тревоги, он явно вынашивает намерение, прибегая к грубому языку и к скверному обращению с вами, вызвать у вас крайнее раздражение, вплоть до потери вами официального уважения к нему как к губернатору. Тогда такого рода ваше поведение он представит как акт физического воздействия по отношению к нему и возбудит против вас дело о посягательстве на него как на лицо, занимающее официальную должность. Вы находитесь в очень опасной ситуации. У него есть свидетель, который является его креатурой. Он подпишет всё, что ему продиктует губернатор, поскольку, как и у губернатора, у него нет ни капли совести, ни воли. В качестве оправдания вы можете привести только ваши собственные слова. Но поведение этого человека, пытавшегося сделать из вас шпиона за счёт подлого отношения к вам и бесконечных оскорблений в ваш адрес, настолько необычно, что люди, не знающие его, с трудом смогут поверить вам. Я не вижу для вас иного выхода, кроме того, что вы должны придерживаться при общении с ним абсолютного молчания. Слушайте то, что он будет вам говорить, и отвечайте только на вопросы, связанные с медицинскими темами. На другие его вопросы не отвечайте. Он имеет право ждать от вас ответы на медицинские вопросы. Но на все остальные отвечайте: «Я не знаю» или «Это не моё дело».

20 февраля. Был подвергнут новым допросам со стороны сэра Хадсона Лоу. На этот раз мне посчастливилось покинуть его дом, не получив очередную порцию оскорбительной брани.

23 февраля. Сегодня Киприани пожаловался на воспаление кишечника. С того момента, когда он пожаловался мне на заболевание, симптомы его болезни значительно усилились, в частности, у него началось обильное кровотечение.

Его положили в тёплую ванну, и ему была оказана помощь в виде сильнодействующих лекарств, которые обычно применяются в подобных случаях. Однако наступило только временное облегчение состояния больного; неблагоприятные симптомы возобновились с угрожающей силой. Вскоре стало очевидно, что его жизнь находится в непосредственной опасности. В связи с этим для помощи и консультации были приглашены другие врачи. Тем не менее, всё оказалось бесполезным, и быстрое развитие болезни неумолимо вело Киприани к его кончине. Сам Киприани, хотя и сознавал грозившую ему опасность, сохранял удивительное хладнокровие и самообладание. Наполеон, чувствовавший особую привязанность к нему как к своему земляку и как к человеку, беззаветно преданному ему, очень беспокоился о состоянии здоровья Киприани, желая ему скорейшего выздоровления, и постоянно спрашивал о ходе его болезни.

25 февраля Киприани был в том состоянии, в котором часто находятся больные, страдающие от того же заболевания. Он почувствовал некоторое облегчение; но было сомнительно, было ли оно результатом ослабления болезни или это было прекращение болей, которое предшествует кончине больного в связи с начавшейся гангреной. Я придерживался последнего мнения; но пока не всё было ясно. Киприани находился в состоянии чрезвычайной слабости. Через короткие интервалы времени ему давали еду, которую держали в тарелке на его животе. В течение всего дня я постоянно докладывал Наполеону о состоянии больного, в том числе я поделился с ним своими сомнениями о причинах ослабления заболевания Киприани. В двенадцать часов ночи Наполеон вызвал меня к себе. Я доложил ему, что Киприани лежит в состоянии некоторого помрачения сознания. «Я думаю, что моё появление перед беднягой Киприани, — сказал Наполеон, — может подействовать как стимул для дремлющей природы и разбудить её, чтобы возобновить её усилия, которые смогут, в конце концов, преодолеть болезнь и спасти больного». Он постарался пояснить свою мысль примером того, какой эффект, подобный электрическому шоку, производило во многих случаях его появление на поле сражения в самое критическое время и в самые критические моменты.

Я ответил, что Киприани всё ещё в сознании, и что я знаю, что любовь и благоговение, которые он испытывает к своему господину, столь велики, что в том случае, если Наполеон появится перед ним, Киприани сделает попытку приподняться с постели. Это усилие, учитывая его слабое состояние, по всей вероятности, может вызвать у него обморок. Во время обморока его душа, которая уже находится между небом и землей, вполне возможно, покинет тело.

После этого и других объяснений состояния Киприани Наполеон неохотно согласился с моим мнением, что ему не следует осуществлять этот эксперимент. Он заявил, что в таких случаях мастера своего дела являются лучшими судьями.

В десять часов следующего утра очевидные симптомы наступавшей смерти стали слишком явными, и около четырёх часов дня бедняга Киприани был причислен к числу умерших.