Если бы Питт в то же самое время, когда Марат и Робеспьер не скупились на массовое кровопролитие, предложил им двести миллионов, то они с негодованием отвергли бы его подарок. Они даже отдавали под суд и бросали под нож гильотины своих сподвижников (такого, как Фабр д’Эглантин), которые были виновны в воровстве. Не такими были Талейран, Дантон, Баррас, Фуше: они были статистами в спектакле, имевшем название «революция», и за деньги соглашались заключить союз с любой стороной. Талейран — гнуснейший биржевой игрок, продажный до мозга костей, безнравственная личность, но, тем не менее, умный человек. Статист революции, он был готов продать самого себя, всё вся любому, кто предложит наивысшую цену. Баррас был таким же. Когда я командовал армией в Италии, Баррас заставил венецианского посла заплатить ему двести тысяч долларов (насколько я помню, Наполеон именно так и сказал) за его письмо ко мне с просьбой быть благосклонным к республике Венеция, с которым я поступил вот так (здесь он прибегнул к весьма многозначительному жесту). Я никогда не придавал никакого значения подобным письмам. С самого начала моей карьеры я всегда полагался на собственное мнение. Талейран подобным же образом продавал всё. Фуше занимался этим в меньшей степени; его сделки были более низкого уровня».
Я спросил Наполеона, каким образом Барреру удалось уцелеть во время самых различных ситуаций, которыми изобиловала находившаяся в самом разгаре революция. «Баррер? — переспросил Наполеон. — Потому, что он был слабохарактерным человеком. Он постоянно менял свою точку зрения и был готов примкнуть к любой стороне. Он имел репутацию человека со способностями, но я так не считал. Я взял его к себе на службу, чтобы он писал для меня, но он не проявил должного умения. Он прибегал к цветастой риторике, но в его работах отсутствовала солидная аргументация. Ничего, кроме пустых рассуждений, подкреплённых высокопарным языком.
Из всех кровавых чудовищ, — добавил император, — которые стояли во главе революции, Билло де Варенн был наихудшим. Карно был наиболее порядочным человеком. Он покинул Францию без гроша в кармане.
Госпожа Кампан, — продолжал Наполеон, — имела абсолютно беспристрастное мнение о Марии Антуанетте. Она рассказала мне, что один человек, хорошо известный своей привязанностью к королеве, навестил её 5 октября в Версале, где он оставался всю ночь. Толпа бросилась на штурм дворца. Мария Антуанетта сбежала из свой комнаты, не успев одеться, стремясь спрятаться в комнате короля, а её любовник выбрался из комнаты королевы через окно. Разыскивая королеву в её спальной комнате, госпожа Кампан не обнаружила её там, но нашла бриджи, которые её любовник в спешке оставил и которые были сразу же опознаны.
После событий в брюмере, — рассказал Наполеон, — у меня была продолжительная беседа с Сийе, во время которой я получил основательную информацию о положении во Франции и о различных политических проблемах. После нашей беседы Сийе сразу же отправился ужинать с рядом стойких республиканцев, его наиболее близких друзей. Как только слуги покинули комнату, он снял свой головной убор и швырнул его на пол. «Господа, — воскликнул он, — республики больше нет, она умерла. Я сегодня беседовал с человеком, который является не только великим генералом, но он также способен на всё и, к тому же, он знает всё. Он не нуждается ни в советниках, ни в помощниках; политика, законы, искусство правления также знакомы ему, как и командование армией. Он молод и решителен. С республикой покончено». — «Но, — вскричали республиканцы, — в том случае, если он станет тираном, потребуется кинжал Брута». — «К сожалению, друзья, тогда мы попадём в руки Бурбонов, что ещё хуже».
Фуше, — добавил Наполеон, — никогда не был моим доверенным лицом. Он всегда подходил ко мне, сгибаясь к самому полу. К нему я никогда не чувствовал уважения. Поскольку этот человек был террористом и главарём якобинцев, то я использовал его в качестве инструмента для того, чтобы выявлять, а затем избавляться от якобинцев, сентябристов и других его старых друзей. Используя его, я смог отправить в изгнание на остров Маврикий двести его сподвижников из числа сентябристов, которые нарушали спокойствие Франции. Он предал и принёс в жертву своих старых товарищей и соучастников в преступлении. Он никогда не пользовался моим доверием и не был настолько одарённым человеком, чтобы заслужить его.
Не так обстояло дело с Талейраном. Талейран действительно пользовался моим доверием в течение длительного времени, и я часто знакомил его с моими планами за год или за два до того, как осуществлял их на практике. Талейран — человек с большими способностями, хотя в то же время и безнравственный, беспринципный и столь жаден до денег, что для него не имеет никакого значения, с помощью каких средств получать их. Его жадность была настолько велика, что я был вынужден, после того как безрезультатно несколько раз предупредил его, уволить его со всех постов. Сийе также пользовался моим доверием. Он был человеком больших способностей, но, в отличие от Талейрана, он был честным человеком. Он любил деньги, но приобретал их только законным путём; не то, что Талейран, который хватал их в любом виде»[40].
1 сентября. Вчера с мыса Доброй Надежды прибыл транспортный корабль «Мария». С почтой пришло письмо от молодого Лас-Каза госпоже Бертран. В письме сообщалось, что, наконец, его отец и он получили разрешение покинуть мыс Доброй Надежды и собираются в самое ближайшее время вступить на борт брига, отплывающего в Англию, но они не знают, будет ли им разрешено высадиться на берег Англии. Молодой Лас-Каз сообщал, что его отец очень нездоров и выражает опасения, что может стать жертвой своего заболевания до того, как бриг доплывёт до Англии, так как на корабле отсутствует медицинский персонал. Молодой Лас-Каз также добавил, что с того времени, как они прибыли на мыс Доброй Надежды, они с отцом не получили ни одного письма из Лонгвуда. Граф Бертран также получил письмо от лондонской компании «Г-да Бэеринг, Братья и К0.», в котором сообщалось, что два года назад на его счет в банк компании были положены 12 000 фунтов стерлингов.
В течение нескольких дней Наполеон находился в хорошем расположении духа и совершал больше прогулок, чем раньше. 30 августа он подошёл к караульной будке, слева от дома, где оставался некоторое время, рассматривая, как идёт работа по строительству новой дороги. Появление Наполеона у караульной будки вызвало большое удивление часового, который, находясь на расстоянии нескольких ярдов от императора, рассматривал его во все глаза.
В одной из газет мыса Доброй Надежды, которые я получил, была помещена статья, сообщавшая, что сестра Наполеона Каролина вышла замуж за некоего генерала Макдональда. Когда я сообщил об этом Наполеону, он заявил, что не думает, что его сестра могла выйти замуж после недавнего убийства её мужа. Особенно учитывая тот факт, что её новая брачная церемония была предана столь широкой огласке, если только, конечно, она не сошла с ума или её не вынудили пойти на это, приставив пистолет к горлу. «Особенно, — добавил он, — как я полагаю, моя сестра как женщина достигла того возраста, когда её страсти уже поутихли. К тому же у неё четверо детей и она обладает сильным мужским характером и способностями, намного превышающими способности большинства представительниц её пола. Хотя, — добавил Наполеон, — поступки женщины предсказать невозможно».
Затем император сделал несколько замечаний по поводу обличительной речи против него, опубликованной в газете «Курьер», заявив, что теперь грубая ложь и оскорбления скорее содействуют ему, чем наносят вред, так как все попытки обесчестить его личность в настоящее время будут бесполезны, учитывая свободу контактов англичан с Францией. «Большинство англичан, — заявил Наполеон, — которые имели доступ на континент, уже давно обнаружили и писали о том, что я не такое уж чудовище, каким был описан в английских и французских клеветнических статьях. Они поняли свою ошибку и краснели при мысли о том, что их так сильно обманывали. Я не желаю лучшего доказательства в пользу моего истинного характера, чем их точка зрения. Время публикаций клеветнических статей против меня прошло. Умеренная критика моих поступков, умело поданная, умело написанная, не слишком преувеличенная, будет более обидной для меня, чем все эти обличительные речи в стиле «Квотерли Ревью».
